Быстро оглядев улицу, я киваю и подхожу к ней. Руки Джианы дрожат, когда она пытается открыть входную дверь, ее глаза бегают из стороны в сторону.
Я беру ключи от дома из ее рук, и сама открываю дверь, жестом приглашая ее войти. Ее глаза, прикованы ко мне. И снова он.
Этот взгляд.
Мания, вызванная страхом.
Сглотнув, она входит в свой дом и снимает несколько слоев одежды. Я делаю глубокий вдох и следую ее примеру. В последний раз, когда я была в этом доме, все закончилось катастрофой.
— Присаживайся, — приглашает она, выбирая тесную гостиную с ковровым покрытием слева. — Хочешь чаю? — спрашиваю я
— У меня не так много времени.
Джиана кивает и садится на диван напротив.
— Я слышала об покушении. Как Хантер?
— Он жив.
— Мне очень жаль, Летти. Ты, должно быть, была напугана.
Даже ее извинения пропитаны ложью. Теперь я это вижу. Все стало кристально ясно, как только я приняла решение вернуть контроль. Скрестив руки на груди, я смотрю ей прямо в глаза.
— Я помню, — невозмутимо отвечаю я.
Она вздрагивает.
— Что, прости?
— Давай прекратим светскую беседу. С меня хватит. Я бы хотела хоть раз поговорить начистоту.
— Мне нужно кому-нибудь позвонить, — беспокоится Джиана, глядя на меня. — Тебе нехорошо, дорогая. Позволь мне позвать на помощь.
— Я наконец-то впервые в жизни мыслю ясно. Положи телефон. Ты должна сказать мне правду.… ради Ульриха.
Кровь отливает от лица Джианы.
— Что?
— Хорошая школа. Рада видеть, что ты теперь провожаешь своего ребенка на занятия. Ты усвоила свой урок, не так ли?
Ее руки сжимаются на коленях. Я вижу, как голубоватые молнии вен проступают на ее бледной коже.
— Ты следила за мной? — Обвиняет Джиана. — Что это? Какая-то игра? Я не позволю тебе угрожать моему сыну.
— Я — это не ты, — сопротивляюсь я. — Я бы никогда не стала угрожать ребенку. Но, честно говоря, я думаю, что самое безопасное место для него — подальше от тебя. Это можно устроить.
Ее накрашенные розовым ногти впиваются в ладони. Она медленно становится ярко-красной, сопровождая нарастающую истерику, собирающуюся в ее взгляде.
Волка загнали в угол, с него содрали овечью шкуру. Нам больше не нужно притворяться незнакомцами. Этот фарс продолжался достаточно долго.
— Пройтись по полю с кустами ежевики. — Я упираюсь локтями в колени. — Ты отправила меня к нему, завернутую, как рождественский подарок.
— Я н-не понимаю, что ты и-имеешь в виду, — шепчет Джиана.
— Предполагалось, что он спасет нас от вознесения, верно? Это я хорошо помню. Почему ты поверила его лжи?
— Летти, пожалуйста...
— Я больше это не собираюсь повторять. Меня зовут Харлоу. Тебе следует знать, что это имя, которое он мне дал. Это тоже было запланировано?
Она, похоже, готова выбежать из комнаты, и сама вызвать полицию. Неприятно громкое тиканье ее дедушкиных часов — единственный звук, перекрывающий яростный шум дождя снаружи.
Я никогда не считала Джиану своей матерью, по крайней мере, в настоящем смысле этого слова. И все же мне больно видеть, как по ее лицу медленно распространяется осознание, когда она понимает, что я не шучу.
— Я все знаю, — снова повторяю я. — Итак, отбрось притворство и скажи мне правду.
Ее рот открывается и закрывается, слезы застилают глаза. Паника и истерия царят на ее лице.
— Твой отец лжет. Он обманул тебя! Я предупреждала тебя держаться от него подальше по этой причине.
— Он единственный человек, который никогда мне не лгал. Я просто была слишком глупа, чтобы поверить в то, что было прямо передо мной.
— Пожалуйста, — умоляет Джиана. — Ты не понимаешь. Он всегда был таким властным. Он использует тебя.
Опять это слово. Контроль. Невидимая нить, которая пронизывает нашу жизнь, признаем мы это или нет. Я достаточно долго цеплялась в темноте за эту неуловимую силу.
— Я никогда не могла контролировать свою жизнь, — признаюсь я, оглядывая ее уютный семейный дом. — Все эти месяцы я притворяласбь. Вела себя так, как будто все контролирую я.
Джиана сидит на краешке стула, готовая убежать.
— Я не знаю, что он тебе сказал...
— Хватит! Заткнись и слушай.
Ярость сотрясает меня, когда я встаю, на грани того, чтобы обхватить ее руками за горло. Гнев, который я подавляла в себе месяцами подряд, мешает мне трезво смотреть на вещи.
— Ты причинила мне боль, — выдавливаю я. — Не ему. Тем утром ты была единственной, кто сказал мне, куда идти. Для моего же блага, верно? Это то, что ты мне сказала.
Она тяжело сглатывает.