— Ты ранен! — воскликнула я, вся перепачканная в его крови. — Нужна моя сумка, там есть эликсир…
— Поверь, полукровка, еще чуть-чуть и никому твоя сумка уже не поможет. Мы должны прибыть к Селестре в числе первых! — перебил меня Хирон.
— Зачем? — ответил темный. Он был зол, мрачен и решителен. — Впрочем, ты прав, мне нужно туда, где Ваеран — проследить, чтобы он не пережил этот день.
— Если не поторопимся, то никто не переживет, бегом!
Мы направились к гронам, оседлав с Талсадаром одного на двоих, и понеслись вперед. Хирон сказал, что знает короткий путь, поэтому с основной толпой мы разминулись. С толку сбивала эта «аквариумная реальность», которая пока не материализовалась, но маячила перед глазами. Казалось, мы вот-вот врежемся на нашем пути в очередное разевающее пасть чудовище, поэтому я постоянно щурила или даже закрывала глаза — благо, животным управлял мой лорд. Проносясь по городу, мы наблюдали реакцию его жителей на открывшийся мир тьмы, которая варьировалась от растерянности до панического ужаса. Самое пугающее заключалось в том, что спрятаться от всего происходящего было невозможно — реальность с чудовищами сопровождала повсюду, не давая забыть о наступающем конце.
Приближение к пункту назначения я определила по гулу голосов — тех же, что и в тронном зале. Остановившись перед небольшим входом в грот, мы спешились. Световых кристаллов тут не было, поэтому мои глаза перешли на ночное зрение.
— Я сейчас найду фонарь, подождите, — сказал Хирон и глянул на меня, в ту же секунду замерев взглядом на моем лице.
— Она видит в темноте, — вмешался Талсадар, — поэтому ее глаза светятся.
— Хм, не учел, — сказал Хирон.
Мы втроем зашли в грот и ощутили, что дышать там было практически невозможно: в воздухе разливалось невыносимое зловоние. Я зажимала нос, стараясь не вдыхать, и шла вслед за мужчинами.
— А вот и камера королевы, — показал пальцем Хирон.
Возле решетчатой двери, перекрывавшей небольшую выемку в скале, стояло несколько темных, они не предпринимали никаких действий, растерянно топчась на месте. Мы втроем тоже стали поодаль. Всех вдруг обуяла робость и почти осязаемое чувство стыда: на каменному полу в этой крошечной камере лежало тело женщины, одетое в грязные лохмотья. Она не шевелилась, повернувшись к решетке спиной. Кто-то из дроу легонько постучал по железному пруту и позвал:
— Лаэри Селестра!
Никакой реакции не последовало. В этот момент к клетке приблизились еще двое дроу, которые под руки тащили Ваерана. Один из них сказал:
— Давай, ваше величество! Восстанавливай баланс! Как сломал, так и возвращай!
Ваеран, увидев пленницу, словно проснулся. Мужчина повернулся ко всем, кто собрался в этом зловонном гроте, и крикнул:
— Она всем нам отомстит!
— Но кто-то все же останется в живых, а иначе — всем пропадать, — философски заметил один из лордов.
Пока темные препирались, я смотрела на женщину. Мне показалось, что ее тело дрогнуло, но я не была уверена, так как в этот момент на меня мчалось потустороннее чудище, мешая рассмотреть точно. Когда, стукнувшись о невидимую преграду, оно убралось с моего обзора, я поняла, что это не было ошибкой, и Селестра действительно начала шевелиться: она приподнялась на локти, потом резко повернула голову в сторону визитеров. Все увидели ее алые с невероятной силой сверкающие глаза. Те, кто стояли близко, отпрянули, столкнувшись с пожирающей аурой власти и давящей силой этой женщины. Селестра равнодушно смотрела на темных, а потом, неожиданно для всех присутствующих, с немыслимой для ее физического состояния скоростью, вскочила на ноги, схватилась за решетку и, прижавшись лицом к прутьям, закричала:
— Криссандра, Криссандра, девочка моя!
Глава 15
Когда Селестра выкрикнула мое имя, в первую очередь на меня посмотрели те, кто его знал, в том числе и сам король. Ваеран, стоявший недалеко от камеры и взирающий на королеву, первый повернул ко мне голову. Его взгляд был удивленным, яростным, ненавидящим, и испуганным одновременно. Он поднял руку и, указывая на меня дрожащим пальцем, спросил осипшим голосом:
— Ты — дочь Селестры? Ты? Как такое возможно?
Ваеран вновь оглянулся на пленницу, а женщина, увидев выражение лица короля, усмехнулась — хотя ее дикий рваный оскал на изможденном лице с трудом можно было назвать усмешкой.