Однако сказать что-то поперек своим родным я никогда не могла. Да и буквы учить начала, чтобы колбы да горшки с отварами подписывать — все для того, чтобы пресловутый «толк» из меня вышел. Дядя Дрокс — так он просил себя называть — накупил мне в городе кучу всяких сосудов для хранения лекарств. С какой гордостью я показывала родным первые криво подписанные горшочки! Они радовались, мол, наконец-то, Крисска за ум взялась. Им невдомек было, что горшки пока пустые, а горжусь я не их содержимым, а тем, как умело вывела на них названия будущих трав и эликсиров.
Все это началось давно: я как ходить и говорить стала, вся деревня ждала, когда я чудеса лекарские показывать начну. Под таким давлением и пес начнет раны штопать, а уж мне, наполовину эльфийке, это на роду написано. Прочитать бы еще, где оно на самом деле написано, и написано ли.
Я вздохнула и начала складывать тыквы в повозку. Одну к одной. Монотонная работа вовсе не отвлекала меня от раздумий. Дядя любил рассказывать, как нашел меня на дороге в корзине. Эта и история про тыкву размером с корову, которую он вырастил несколько лет назад, были его любимыми. Корзинку с черной пеленкой и запиской, в которой я была обнаружена, он хранил на всякий случай до сих пор, вытаскивая при случае и показывая всем, кто готов был смотреть и слушать.
Дядя Дрокс любил лесть, а потому наслаждался, когда деревенские называли его добросердечным за то, что он подобрал и растит сиротку. Каждый в деревне напоминал мне, что я должна быть ему и его семье благодарна. А я была благодарна, разве может быть по-другому? Только все же иногда мне очень хотелось найти своих родителей и посмотреть им в лицо. За что они меня бросили? Почему? Отцу, конечно, я в лицо явно не смогу ничего сказать — кто меня в королевство эльфов-то пустит? Разве что у границ постоять и вволю накричаться… А вот маму к стенке бы прижать, да высказать все, что я по поводу чувств ее материнских думаю!
Засыпая после утомительного дня, наполненного работой по дому, лекарскими заботами и уходом за скотиной, я каждый раз представляла, как еду в город — почему-то мне казалось, что мать у меня городская — нахожу свою родительницу и говорю, как она ошиблась, бросив ребенка, потому что дочь у нее… Вот на этом моменте мысли уходили в другую сторону: я представляла себя то великой волшебницей, обладающей древней эльфийской магией, то воительницей, спасающей мир, то, на худой конец, талантливым лекарем. Хотя последний вариант был наименее желаемым.
Я никогда не забывала, что не такая как все, и слабо представляла свою жизнь в деревне. Замуж меня вряд ли кто-то возьмет — кому нужны остроухие дети? Интерес определенного характера парни ко мне испытывали, каждому хотелось знать, отличаются ли эльфийки от остальных женщин. Именно из этих соображений такие как я уезжали в город, где могли очень неплохо зарабатывать в борделях, а если повезет, становились содержанками богатых аристократов или дельцов. А вот чтобы полукровка вышла замуж, нарожала детей и прожила спокойную жизнь обычной сабирийской женщины — я не слышала такого.
С другой стороны, мой кругозор был слишком узок, чтобы судить масштабно. Я слышала истории нашего самого знающего члена общины — бабы Зуси. Ей было много лет, по прикидкам деревенских — от ста до бесконечности, и она знала ответ на любой вопрос. К ней ходили за самыми разными советами: вывести пятно от ягоды на юбке, отвадить мужа от любовницы, научиться правильно торговать, копить деньги и даже рожать. Не уверена, но, возможно, были и такие, кто и за наукой о процессе зачатия захаживал. Так вот, Зуся авторитетно заявляла, что эльфийки не способны родить нормальных детей от человека — в таком союзе они больные, отсталые, а то и вовсе мертворожденные. Откуда у нее такая информация, она не говорила, как и не отвечала на вопрос, почему у чистокровного эльфа и человеческой женщины рождаются вполне здоровые метисы.
Я определенно считала себя нормальной. В зеркале я видела изящную девушку с длинными, гладкими как шелк золотистыми волосами, огромными зелеными глазами и пухлыми губами. Аккуратно заостренные ушки придавали образу некое лукавство и живость, вовсе не портя. Я не была самой красивой в деревне, у нас было много привлекательных взору представительниц женского пола. От остальных меня отличала некоторая кукольность образа, которую я ненавидела в себе, и которая порой вводила окружающих в заблуждение. Так, на рынке, когда я помогала дяде торговать тыквами, каждый норовил облапошить «невинного ягнёнка». Именно так я выглядела, когда надевали чепец и прятала свою пикантную особенность в виде эльфийский ушных раковин. Как же удивлялись покупатели, когда я, не уступая ни монеты, умудрялась продать клиенту вместо одной тыквы целых три, не давая себя запутать. Те, кто меня знал, и кого не мог обмануть мой чепец, называли «злобный эльф» или «эльфийский барыга».