Друзей в деревне у меня было немного. Я ни с кем не ссорилась, поддерживая нормальные отношения со всеми от мала до велика, но близко долгое время не общалась ни с кем. Со сверстницами своими, у которых на уме были одни женихи, я не сходилась, так как не было общих тем для разговоров. Я могла их выслушать, поохать, когда они выплескивали свои сердечные переживания, но ничем подобным в ответ поделиться не могла. Толку мне было влюбляться, если замуж меня все равно никто не возьмет? С парнями я тоже особо не дружила, по крайне мере, с того времени как у меня выросла грудь. Лет до двенадцати я гоняла вместе с пацанвой по деревне, распугивая домашнюю птицу и воруя яблоки из чужих садов. А в один прекрасный день, когда мы мутузили друг друга в грязи, пытаясь поделить ворованный с чьей-то кухни каравай с маком, Дин Вильс засунул мне руку под юбку, ухватил за бедро и заорал:
— Ребята, нету у нее хвоста!
Я опешила, услышав, как мальчишки рвутся ко мне, чтобы проверить слова Дина. Очнувшись от секундного ступора, начала раздавать тумаки. Била молча, стиснув зубы и не разбирая. Услышав вой кого-то из мальчишек, немного успокоилась, но до конца не отпустило. Очень хотелось плакать, но я сдержалась. На том и строился мой авторитет у подрастающего мужского пола Вершков, что я не какая-то плакса и могу за себя постоять. Позже, убежав в сарай и зарывшись в сено рядом с моей настоящей подружкой — козой по имени Маруся, я дала волю слезам. Маруся тоже была не такая как все — у нее вырос только один рог, при этом большой саблевидный, как у козлов. Что случилось с этой особью, не известно, но я чувствовала с ней какой-то духовное родство. Впрочем, саму Марусю факт ее эксклюзивности нисколечко не волновал: до тех пор, пока у нее было достаточно еды, жизнь ее вполне устраивала.
Единственный парень из моих друзей детства, кто не искал у меня никаких "лишних конечностей" и был вполне искренен, это Гриня, полное имя которого звучало как Гринис Мойсер. В тот памятный вечер, когда я плакалась Марусе на свою несчастную жизнь, он пробрался в сарай и принес мне каравай. Целый. Точно такой, которые мы давеча пытались поделить. Разломив ароматный хлеб, Гриня протянул мне половину и принялся сосредоточено молча жевать.
— У Маруси молоко самое вкусное, — вдруг сказал мальчишка. — Даром что рог козлиный, молоко у нее самое ароматное в деревне. Мне мамка сказала, ее тетя Ларка угощала.
— Меня не подоишь, — сообразив, какую заковыристую мысль сейчас озвучивает парень, ответила я.
В ответ он кивнул и снова вернулся к караваю, о чем-то думая.
— А хочешь, я научу тебя писать свое имя? Я буквы некоторые знаю.
Я обрадованно подскочила, отряхивая крошки с рубахи и сарафана.
— Хочу!
— Тогда приходи завтра вечером сюда же. Я принесу доску и грифель, мой отец их держит, чтобы твой дядя ему цены там писал, когда мы в город едем скобяные изделия продавать. Завтра он дома, потому не заметит, что я взял.
Надо ли говорить, что следующего вечера я ждала с нетерпением? С Гриней мы стали встречаться очень часто. Его родители как-то сгоряча попытались отправлять его в школу в город, но намаявшись возить туда-сюда, бросили это дело. Однако за это время сын успел выучить азбуку и более-менее научиться писать и читать. Он особенно этим не кичился, и я первая узнала про его успехи. Книг в деревне было мало, поэтому читали мы все, что придется. Чаще всего это были обрывки газет или рекламные брошюры, которые в городе разбрасывали мальчишки, нанимаемые для этих целей. Однако несколько раз Гриня приносил мне настоящие толстые книги с множеством букв — это были сказки, инструкции по домоводству, и даже эльфийский любовный роман.
Так прошли годы, а наши с Гриней привычки не изменились. Вот и сегодня вечером, после того как я загружу повозку, почищу хлев и сварю сироп от кашля для соседа, я буду свободна и понесусь в сарай, чтобы рассказать другу о том, что я только что прочитала в добытой мною рекламке.