— Слушай, я… — Он провел ладонью по шее, бросив короткий взгляд на ее лицо. — Я тоже переживаю. И тоже не вывожу.
— Я понимаю. Почему ты спишь здесь? — Микаса облокотилась на стену прямо напротив него. — Давит. Все это.
Он всмотрелся в длинный коридор и, задумавшись, кивнул, прикрывая лицо ладонями.
— Я не сплю. Я просто… Не знаю, я должен уйти. Тошно здесь, видеть тебя такую тошно. А на него я так и не отважился взглянуть.
Он встал, поправляя футболку. Немного подумав, приобнял ее и, прошептав «лучше поспать», исчез, снова оставляя ее одну. Микаса застыла, понимая, что не ощутила его касания, тепла кожи или хотя бы дыхания. Кожаное кресло перед ней стояло нетронутым. Никого здесь не было, она всегда была одна. Воздух выбило из легких; она резко развернулась и лишь на секунду увидела его силуэт. Высокий, бледный, прожигающий своими зелеными глазами душу. С мрачным лицом. В этой гребаной больничной одежде. Сердце чуть не остановилось от испуга, но она продолжала глупо пялиться на пустой коридор.
— Я совсем с ума схожу здесь. Сначала Порко, теперь Эрен… — Она прикрыла рот рукой, давя в себе рвотные позывы. Вместо того, чтобы зайти в свою палату, она остановилась, так и не дотронувшись до ручки.
Что-то не так.
Она быстро осмотрелась и, примерно вспомнив, где находилась палата, о которой говорили медсестры, направилась туда быстрым шагом. И плевать, что если все вскроется, ее будут ругать. Ей нужно увидеть, что он дышит. Микаса поднялась на третий этаж и стала искать ту самую палату. Она была единственной приоткрытой, так еще и со включенным светом. Но это точно не персонал больницы. Тихо отворив дверь, Аккерман увидела Стива, склонившегося над капельницей. На его плечи был накинут медицинский халат, но не узнать его было невозможно. Странный шприц ярко блеснул у него в руке.
— Охрана! Сестра! Кто-нибудь в сто шестую! — Использовав всю мощь своего голоса, она крикнула, и тут же оказалась прижатой к стене.
— Ты — сука! Ты хоть понимаешь, что сделала? — зло шипел он, с силой зажимая ей рот. — Ты не могла просто выпить эту гребанную бутылку? Дура! Ну, ничего. Сейчас ты получишь свое.
Он отстранил ее от стены и, крепко сжимая ее руки, прижал к креслу. Шприц болезненно вонзился в шею. Жидкость из него, словно магма, выжигала вены. Она не могла двигаться, не могла кричать. Сознание мутилось. В комнату влетел дежурный врач и оттащил Стива от Микасы, не давая до конца ввести препарат. Но тот, как оказалось, не шибко хотел в тюрьму. Ударив врача кулаком, он пулей вылетел из палаты.
***
Два дня агонии длились для Микасы вечность. Конечно, врачи проанализировали жидкость внутри шприца, и лечение Эрена хоть как-то сдвинулось, но это никак не отменяло того, что Аккерман прошла через ад. Днем дикие боли; ночью кровотечения и спазмы, доходящие до истошных криков. В конце концов, врачи пришли в тупик и назначили переливание крови. К счастью, у Порко оказалась схожая, и он добродушно одолжил немного. Только бы это прекратилось. Слушать крики было невыносимо.
Уже ближе к вечеру врачи заметили улучшение, поэтому буквально вся больница выдохнула с облегчением. Стив исчез с концами — его искала полиция. Только как можно быстро найти того, кто способен скрываться, способен купить то, что ему нужно?
Ближе к девяти в палату зашел Браун.
— Как ты? — раздалось где-то рядом. Аккерман обессиленно разлепила глаза, оглядывая Райнера с ног до головы.
— Как видишь, хуево. — Микаса повернулась к нему. — Как там?
— Организаторы помогли: аппаратура отправлена на базу, а прессе сказали самый минимум, чтобы не уточнять, пока не будет официального заключения.
— А люди?
— Иллюзий никто не питает, признаюсь. Кто-то плакал, а другие требовали вернуть деньги за билеты. Мне кажется, что он намеренно что-то выжрал, а это значит, что мы все что-то упустили. Сомневаюсь, что он, ну, выживет. Он все еще в коме, я слышал. — Браун посмотрел на Аккерман, как-то опечалено вздохнул и положил руку на ее ладонь. — Нехило тебе перепадет всего после его смерти, — хмыкнул он.
— Какого хуя? — прохрипела она. — Убирайся!
— Это правда, Микаса, и лучше бы с ней смириться сейчас, чем тешить себя надеждами. Люди умирают. Так случается. И ты ничего не сможешь с этим поделать. Остается только отпустить его и пытаться жить дальше. — Райнер сделал несколько глотков из своей бутылки, делая пару шагов назад.
— Он не умрет, — прошептала она. — Что с тобой не так? Хочешь порассуждать о смерти — делай это с Порко, а если пришел сюда ебать мне этим мозг — выметайся. Я не хочу слышать это. Я чуть не умерла.
— Ладно-ладно! — Райнер вскинул руки, принимая поражение. — Просто пришел взглянуть на тебя, не более.
Микаса дернулась, слыша достаточно громкий голос Порко в коридоре, бурно что-то рассказывающий. Кажется, он был зол. Дверь в палату отворилась, и Порко застыл.
— Ты? — Он выдавил из себя подобие улыбки, но вышло нечто похожее на оскал. — Что ты здесь делаешь?
— Успокойся, Гал. Я уже ухожу. — Браун поднял руки и выскользнул из палаты. Разговор совсем утомил ее, отчего она провалилась в сон.
***
Громкая музыка, от которой, казалось, уши пронзало иглами; мелькающие тени, походившие на отчужденных существ. К ним так и тянуло приблизиться, коснуться, будто они могли провести куда-то из кромешного ада разыгравшегося сознания. Пустота и абсолютная тишина. Разве что острое чувство, будто что-то не сделано, не выполнено… Что-то, напоминающее соленый океан, в котором можно было утонуть. И странно знакомый голос. Неосязаемый. Кто-то точно остался в одиночестве, которое теперь давило, как гиря, било со всех сторон, требовало чего-то почти невозможного, вырывая из теплых объятий подоспевших двух светлых существ. Одно из них отогнало кого-то отдаленно похожего на человека, начавшего пытаться отпилить руки.
Густая мгла норовила пролезть в глаза, перекрыть видимость полностью, не позволяя разомкнуть веки. Их будто склеили навечно. Паника накатывала волнами, меняясь с не менее зловещим спокойствием, в котором растворялось сознание.
Острый осколок яркого луча, сотканного из белоснежной ткани, разрезал темноту, наполнял пустоту неразборчивыми голосами. Хотелось добраться до самого истока этого света, погрузиться в него, чтобы полностью убрать эти тревожные раздражающие моменты, тянущиеся откуда-то, словно паутина, нежелающие отпускать. А так хотелось скинуть с себя все путы, исчезнуть, позволить свету окутать себя. Остальное начинало терять какой-либо смысл. Отовсюду тянулись липкие крючки, а что-то шептали голоса, тащили за собой, припоминали каждый проступок. Сознание металось от полнейшего ужаса до умиротворяющего спокойствия.
— Мальчик мой, сынок. — Голос, от которого захотелось заплакать, но никак не получалось. В груди запекло. В груди? А было ли вообще тело? Все сливалось воедино, и отделить даже самого себя от потоков Вселенной казалось чем-то невозможным. — Не волнуйся, pulcino*, мы с отцом здесь. Больше никого. Пока мы здесь, никто не может навредить тебе.
Руки Карлы будто опустились на плечи, и Эрен вновь оказался в своей комнате в их доме под Берлином. Мама сидела рядом с ним и читала сказку, поглаживая его по вихрастым волосам. Такая красивая, что слезы непроизвольно полились по щекам, а с губ сорвался всхлип. За день могло произойти множество всего: Эрен мог напроказить, но каждый вечер мама приходила к нему, гладила по голове, брала выбранную им книгу и сидела, пока он не начинал засыпать.
— Ну что ты? Успокойся, tesoro*. — Эти мамины слова и фразы на итальянском Эрен всегда так любил. В сравнении с выточенным немецким отца, считавшего, что сын должен расти в строгости, Карла всегда говорила, словно напевала какую-то песню. Наверное, от нее Эрену передалась эта мягкость в произношении. Как он вообще мог хотеть забыть все это? Чувство вины сковало тело. Сейчас такие моменты выглядели иначе и не имели цены.
— Мам, — сквозь слезы произнес он, — я скучал по вам. Очень. — Его пухлые губы дрогнули вновь, но мамина рука, прижавшаяся к влажной щеке, принесла успокоение, и тут же сорвала долгий выдох. — И сейчас…