Но видение изменилось. Теперь Карла уже обрабатывала костяшки на руке Эрена, приговаривая что-то, периодически сдувая щипучий раствор. И Эрен терпел. Молчал. Он помнил, что именно тогда подрался с выскочками возле клуба. А ведь отец предупреждал, что не всем должен нравиться вызывающий образ из ярко-красных волос, разодранных джинсов да обвешанной булавками и цепями кожанки.
— Не щипит? Чего молчишь? — Карла тяжело вздохнула, а Йегер никак не мог заговорить с ней: боялся, что она вновь исчезнет. — Эх ты, мальчишка. — Не было в ее голосе упрека, как когда-то казалось ему. Скорее наоборот — понимание и принятие. Глазами ребенка эта сцена казалась Эрену чуть ли не уничижающей его достоинство, обидной. Тогда он думал, что мать обвиняла его во всех грехах. Но взрослый Эрен видел теперь тепло и заботу, которые пытался все это время оставить в прошлом. Не вспоминать. Не плакать. Забыть. Стыдно до раздирающей боли.
Эрен не сдержался: прижался к Карле, крепко обнимая ее. От внезапности она охнула, но заключила сына в ответные объятия, мерно поглаживая его по спине.
— Ты хоть научись отпор давать. Спортом займись — не помешает ведь, — раздался голос отца. — Подкачаешься, всем навалять сможешь. — Тогда эти слова разозлили окончательно Эрена, проехавшись по юношескому максимализму. Гриша хоть и вел себя всегда сдержанно, но ведь и он любил сына, волновался за него. Как можно было не замечать всего этого? Неужели все дети такие, или только Эрен, застрявший в своих фантастических идеях стать самым популярным рок-музыкантом? Отчего же осознание часто приходит с таким опозданием? Или Эрен намеренно запретил тем эмоциям всплывать, чтобы не позволить горю от потери родителей загнать его в петлю раньше времени? Горю и тому, каким образом он решился отвлечься от новости об их смерти.
Эрен, не раздумывая, притянул отца за рукав, зарываясь в знакомых, но таких далеких ароматах родителей. Они пахли так же, как и всегда: корицей, ванилью и табаком. Запахи детства. Запахи любви и заботы, запахи дома.
Зажмурившись, Эрен не сразу понял, как вновь оказался в светлой пустоте. Только сейчас он четко ощущал отца и маму. Они были где-то рядом, но так далеко. От этого становилось слишком тошно, словно внутри все переворачивалось, горело и срасталось заново. Никогда еще Эрен не позволял себе настолько погружаться в собственные чувства. Он закопал их в тот самый день, когда Карла и Гриша так и не приехали домой. Нелепая случайность на дороге. Никто не виноват. Мгновенная смерть. Девятнадцать лет; бегство в Америку от Берлина и всего, что напоминало о родителях. Значит… Значит, и он мертв? От понимания такой возможности Эрен вновь начал погружаться в липкую мглу печали. Все сожаления, невыполненные обещания и собственные ошибки тянули на дно.
— Успокойся, Эрен, не волнуйся. Смотри. — Карла приложила ладонь к его лбу. — Ты нуждался когда-то в нас. В своих друзьях. А у нее никого не осталось, кроме тебя. Неужели позволишь своим страхам и воспоминаниям побороть тебя сейчас? Ты нужен ей. Ничуть не меньше, чем она нужна тебе. Будь сильным, tesoro, будь сильным. Она же не сдается. Ради тебя. Смотри.
Свет начал прорываться серыми полосами, трещать по швам, раскрывая нечто похожее на путь во что-то мрачное. Только вот там — в этом сером, длинном и мерцающем коридоре — ощущались отчетливо горечь, одиночество и страх. Микаса. Его Микаса. Как он позволил себе оставить ее? Нет, он должен бороться.
— Будь сильным, мой pulcino, будь сильным ради нее. — Раздалось уже откуда-то издалека.
— Мама, папа. — Слезы подкатывали к горлу, обжигая его. Дышать было невозможно, будто что-то заполнило гортань, а все органы словно перемололи в мясорубке. Хотелось кричать, выть волком. Разодрать бы себе грудь, да соскрести застывающую лаву, поражающую все на своем пути. От такой боли все периодически растворялось вновь во тьме, но теперь его поддерживали мягкие руки матери, не позволяя соскользнуть обратно.
Свет показался настолько ярким, будто кто-то намеренно поставил перед лицом включенную лампу. Абсолютно дурной сон. Только… Самое отвратное — видеть, но не иметь никакой возможности хоть что-то сделать.
«Как мне быть сильным, мама? Что я могу?!»
Он видел Стива. Видел то, как Микаса опадала рядом с ним. Эрен хотел кричать, и этот беззвучный крик разрывал его изнутри, уничтожал и испепелял, но проку от этого не было никакого. Йегер мог только слабо приподнять палец. Убожественно бесполезное тело! Он должен был отшвырнуть тогда Стива, спасти Микасу, а вместо этого его максимум — прохрипеть да привлечь к себе внимание врачей. К черту ему их внимание. Ему нужно было только убедиться, что Микаса жива. Ей нужна была помощь, а не ему. С ним все будет в порядке, а вот она… Зачем возвращаться к жизни, если ее рядом не будет? Неужели все зря? Кто-то провел салфеткой по его лицу. Видимо, слезы текли по щекам, потому что кожу пекло жутко. Только после этого все вновь погрузилось в непонятное ничто, где отсутствовало время.
— Мика, — едва слышно, словно голосом вообще невозможно было управлять. Губы тут же треснули, но крови почти не было, только бледно-розовые капли. Сколько прошло времени? Сутки? Трое? Эрен растворился во времени, совершенно не воспринимая его больше. Он помнил, что периодически приходил в себя, пытался встать с койки даже с жутчайшей болью во всем теле, угрожал персоналу, но быстро получал что-то через капельницу и вновь погружался в сон.
«Микаса. Блять. Ее же хотели убить! Нужно предупредить. Нужно сказать об этом. Забрать. Увезти как можно дальше, спрятать».
Тело отказывалось слушаться абсолютно, предпочитая жить своей жизнью. Голову, казалось, поместили в центрифугу и запустили в полет. Как-то сфокусироваться получилось не сразу. Судя по всему, он все еще находился в какой-то больнице, хоть и понял только из-за удивленных быстрых слов какой-то женщины в белом. Она спешно проводила странные манипуляции, от которых яснее и легче ничего не становилось.
— Где… Микаса? — прохрипел Эрен, пытаясь удержать за руку медсестру, но, видимо, сил вообще не осталось, потому что она слишком быстро и легко смогла отстраниться.
— Вам нужно лежать. Говорю же, вы в больнице. Острое отравление. Утром, все утром.
— Нет, не понимаете. — Йегер, собирая остатки сил, присел и уставился на девушку, которая судорожно выдохнула. Видок, видимо, был у него тот еще. — Ее убить могут. — Хотелось плакать от собственной беспомощности; от осознания, что сейчас даже не понимал, что происходило вокруг. Страх бился зверем внутри, но Эрен не позволял ему вырваться, взяв контроль. — Я заблюю вам всю больницу, запачкаю каждый угол, если не дадите с ней поговорить. — Слова вырывались с трудом, будто проходя по горлу неровными осколками. — Сдохну сам, но найду ее. Хватит держать меня вдали от нее! — прозвучало настолько болезненно, что губы медсестры дрогнули. Сжалилась? Этого еще не хватало, но если помогло бы добиться цели…
— Микаса Аккерман в соседней палате. — Наверняка ее будут ругать за эту информацию. И пусть. Не его дело. Пока что.
От услышанного Эрен пошатнулся, но, опершись на плечо медсестры, удержался. Выбора он девушке не предоставил, начиная вставать. Это было отвратно, унизительно, но он должен был увидеть ее. Обязан.
— Да подождите! — взвился голос девушки. — Какой упертый баран, — прошептала она еле слышно.
Выскочив из палаты, она вернулась, чтобы помочь Эрену переместиться на кресло, и дала ему какую-то тряпку. Видимо, опасаясь, что его могло вырвать или что еще.
От вида лежащей Микасы все вокруг исчезло, а рука непроизвольно прижалась ко рту, но даже так губы щипало солью.
— Всего пять минут, и я возвращаю вас обратно, — сердито пригрозила медсестра, исчезая за дверью.
Эрен размазал непослушной рукой слезы и коснулся пальцев Аккерман. Осторожно, будто боясь, что мог снова провалиться в тот непонятный сон, в котором не было ее. Он боялся, что она исчезнет, оставив его со всем этим дерьмом, но продолжал непроизвольно сильнее сжимать ее ладонь. Нельзя было отпускать, будто очередная разлука убила бы его, убила бы всех. Сердце заходилось со страшной силой; вдыхаемый воздух будто не приносил кислород истерзанному организму, и Эрен широко раскрыл рот, жадно вбирая в себя жалкое подобие воздуха, чтобы хоть как-то продолжить дышать. Успокоиться получилось не сразу, лишь прогнав отвратные мысли. Пришлось даже отпустить Микасу, чтобы ненароком не навредить ей.