В момент прозрения я готов был даже убить. Он разрушал её. Стирал её прежнюю без стыда, совести и сожаления.
Поднявшись на скрипучем старинном лифте на нужный этаж, вбежал с растертыми для предстоящей стычки кулаками в злосчастную квартиру. Но, вступив на порог, осекся. Чем дальше я продвигался, тем навязчивее били совсем нерадужные мысли в голове. Всё вокруг кричало о помешательстве. Об умертвленном контроле.
Я крутился по сторонам, стоя посреди зала, не понимая, куда исчезло пестрящее из всех щелей веселье. Как мог затеряться гомон голосов в тишине мрачного безумия? Заискивающий шепот внутри выл от растерянности и разочарования. Я метался по замкнутому пространству как вольный волк, неожиданно пойманный в стальные сети. Из озадаченного состояния меня вывел зажженный ночник.
Скинув куртку со своих плеч на заваленный всяким хламом диван, двинулся в сторону источника света, соблюдая допустимый уровень тишины. Крался медленно, постоянно перекатываясь с пятки на носок, словно домушник-тихушник. Добравшись до световой тени от разбитой почти вдребезги прикроватной лампы, остановился, что перевести дух. За эти секунду я успел оценить мрачное холостяцкое убранство Сушинского, мало походившее в данное время на спальню. В те минуты оно больше напоминало дряхлый сарай посреди коттеджных поселков в Радужном, а не древний ансамбль с вычурным греческим антуражом.
Леха сидел к двери спиной, корчась от мистической боли. Его взгляд был устремлен в окно, за стеклами которого ветер гонял словно мячи падающие снежинки.
Мое стремительное приближение не отозвалось в теле Сушинского ни дрожью, ни напряжением. Лехе было плевать, кто пришел по его душу. А меня разрывало от искрящего, словно внутри меня соединяли сварочным аппаратом воедино металлические сваи, желания раскрасить красивую физиономию до таких же кровавых отметин, что остались в снегу неподалеку. Я схватил за шкирку Сухого и бросил спиной на кровать, но в ответ получил лишь безразличный взгляд в пустоту. Сухие губы раз за разом шептали:
— Я убил ее. Убил, — я бы на его месте сорвался с поводка, но он, словно лебедь, потерявший свою самку, погрузился в себя.
Наблюдая за его тихой агонией, искренне наслаждался душевными мучениями. Пусть поздно. Зато искренне и честно. Сушинский убил Настину душу, растоптав при этом хрупкое наивное сердце, искренне желавшее любви. Злость на его медленную спокойную реакцию и отрешенное состояние в тот момент обуяла с новой силой, поэтому я взял его за грудки, сильно встряхнул и, кинув обратно, резанул кулаком прямиком в солнечное сплетение.
Сушинский ожил, согнувшись пополам. Но не проронил ни звука.
— Бей меня, — кричал он всякий раз, когда я заносил руку, чтобы нанести новую синюшнюю рану на изможденное спортивное тело. — Еще, — молил он, — я убил её, — подначивал меня Сухой, а я повиновался, выплескивая собственную боль.
Я вышел из себя. И потерял контроль.
—Бей. Хотя лучшей убей, — орал он во всю глотку, когда его тело пронзили судороги боли. — Я не хочу жить без нее, — и наконец его голос сорвался, вытаскивая наружу живые эмоции. Скупые слезы текли по загорелому мужскому лицу, превращая их виновника в маленького мальчика, у которого отняли конфету. Только реальность была гораздо жестче. Сушинский давно не младенец, а мужчина, намеренно выбравший фастфуд вместо молекулярной кухни.
—Зачем ты это сделал? — спрашивал я, когда чувства обоих утихли.
—Не знаю, — тихо отвечал он, сопровождая речь усиленным поднятием плеч. В его ситуации свежая боль возвращала быстро в реальность.
— Зачем. Ты. Это. Сделал, — выплевывал я слово за словом, намереваясь найти ответ, который удовлетворил бы нас. Который бы уменьшил ее боль. Но смотря в мышиные глаза, не видел никакой здравости, ровно как и достоинства.
— Не знаю, черт тебя подери, — кричал Сух, содрагаясь от гнева. — Мы должны были встретиться после университета, но она отменила встречу, сославшись на плохое самочувствие. По телефону сказала, что до вечера оклемается и на вечеринку придет. За полчаса до начала прислала смску, что состояние не улучшилось и она останется в комнате. А у меня вечеринка, — его молящий взгляд для меня словно рыба для истинного вегана, не трогает. — Все ждали здесь меня, — оправдывая свой поступок, Сух привел самый главный аргумент из всех возможных. — Она в общаге. Окруженная теплом и заботой соседок. А я друзьям обещал, понимаешь? — понимать-то понимал, но принять скотский поступок не мог, хоть убей. Выбрать всех, забив на главное.