– Мальчишка ещё слишком юн и глуп, – отметил Мейсон, и на его мясистом лице появилась та снисходительная улыбка, которая была хуже любого откровенного оскала. – А нам как раз нужно позолотить потолок, не так ли?
Я промолчал. За двести лет привык к тому, что меня называют мальчишкой, но привычка, к сожалению, не делает правду менее горькой.
В детстве я часами просиживал в отцовской библиотеке, перелистывая древние рукописи. Когда-то давно элеморды были сильными: они остановили Великую Войну, делились своими знаниями и способностями с народом.
Будучи совсем юным, я думал, что стану таким. Думал, что стану достойным называться элемордом.
Я перевёл взгляд на Мейсона. Он был таким же, как все они – уверенным, что я не дорос до трона, и им было плевать, что по крови я – законный наследник. Считалось, что настоящая зрелость наступает лишь в двести пятьдесят лет, удобное оправдание для тех, кто уже всё поделил.
Но какого было моё разочарование, когда впервые пришёл в большой зал на Совет, и тогда я понял, что нет зла больше, чем власть в руках недостойных. Именно поэтому я ненавижу своё происхождение. Какое удобное лицемерие – презирать то, чем являешься сам.
Но пока элеморды утопают в собственном безумии, я изучаю их слабости. И когда придёт время, стану тем, кто положит конец этой прогнившей империи. Начиная с них.
Глава 5. Тарен
Мир людей был, пожалуй, единственным местом, где я хоть немного чувствовал себя свободным. Здесь, пусть и не совсем своим, я ощущал себя менее чужим, чем среди «своих». Каждый раз, стоило мне пересечь купол и облечься в человеческое тело, я словно сбрасывал цепи, хоть и бежал не столько от мира – сколько от самого себя.
Ночной воздух отрезвлял. Я шагал по узкой улочке под жёлтыми фонарями, в которые время от времени врезались мотыльки, а краешек месяца безжалостно царапал звёздное небо.
Сегодня я шёл к общежитию номер четыре – там жила та самая, так называемая Аника. Узнал, точнее сказать, выследил. Разумеется, я не испытывал к этой девушке влечения, по крайней мере, не в том смысле, как это принято у людей. Она и по меркам моего мира – ничего особенного. Но... Аника была первым человеком за несколько десятков лет, с кем я завёл диалог.
Светлые волнистые волосы, тонкие брови, которые она вечно хмурила при встрече. Глаза – голубые, чуть затуманенные, с лёгким серебристым отливом. Для людского мира – может, и мила. Для моего – ничем не примечательная. Таких сотни: увидел, и тут же забыл. Но я не забывал.
Девчонка возвращалась с работы на девятнадцатом автобусе и сейчас её смена в ресторане как раз должна была закончиться. Я знал это – как знал и то, что Аника выберет самый поздний рейс.
Когда я завернул за угол, она как раз вышла из автобуса.
Июньская ночь дышала приятной прохладой, окутывая пустые улицы сонной тишиной. Одинокие фонари разливали вокруг себя мягкий, янтарный свет, в котором лениво кружились ночные мотыльки. Лёгкий, едва уловимый ветерок ласково трепал волосы Аники, играя непослушными прядями и принося с собой едва заметный аромат цветущей липы.
Но подходить я не спешил, оставаясь на расстоянии. Привлекать внимание не входило в мои планы, поэтому заранее обзавёлся чёрной толстовкой и брюками – удобно, неприметно, хоть и безобразно. Главное, что незаметно.
Но всё же, что я здесь делал, на самом деле?
Должно быть, просто хотел выбить из себя остатки раздражения после Совета… По крайней мере, это был единственный внятный ответ, но почему именно она?
Я ведь и не выслеживал Анику в ресторане – она сама вцепилась взглядом в тарелку, словно у той отбирали последний шанс на выживание. И после этого девчонка ещё смела выражать возмущение… Поразительная дерзость…
Аника свернула в узкий, неприветливый дворик, словно нырнув в глубокий колодец между старыми домами.
Тусклые уличные фонари горели через один, лениво пробивая густой полумрак, и местами подворотня полностью погружалась в вязкую, чернильную тьму. Я бесшумно скользил следом, растворяясь в ночных очертаниях, пока слух не уловил чужеродные звуки – хриплые, развязные голоса. Почуяв неладное, я сбавил шаг.