Оттуда, откуда доносился гул битвы, отделилась группа воинов. Они шли с ним.
Из серого марева, сотканного из дыма и пыли, вышел тот, кого я ненавидел сотню лет. Тот, кого презирал, о чьей смерти мечтал. И тот, кому с немалым удовольствием я воткнул нож в сердце.
Эдгар шёл сквозь бойню, словно прогуливался по саду, а его воины почтительно расступались, образуя живой коридор.
Но как только элеморд остановился напротив меня, строй сомкнулся обратно. Воины развернулись и ушли в сторону, где ещё кипел бой. Эдгар не нуждался в зрителях. Или не хотел, чтобы кто-то видел его слабость.
– Ну здравствуй, сын, – до боли знакомый голос разрезал гул битвы, заставив моё тело напрячься, как тетиву.
Эдгар совсем не изменился. Тот же хищный прищур, те же ненавистные глаза, что снились мне в кошмарах годами. Но сейчас я видел то, чего не замечал прежде: глубокие складки у губ, въевшуюся в кожу пыль, седину в неопрятной щетине, которой он никогда не позволял. Доспехи были покрыты слоем грязи и чужой крови, плащ изодран в клочья, а на скуле багровел свежий рубец, видимо не успевший затянуться. Эдгар смотрел на меня с хищным прищуром, и я невольно сжал рукоять крепче.
– Знаю, мы можем закончить наш поединок быстро. Но если ты не станешь использовать магию эфиров и не перекроешь мне кислород, я буду весьма рад сразиться честно, – его губы растянулись в язвительной улыбке. – Или на честность ты не способен, Тарен? О ней ли ты думал в нашу последнюю встречу?
Ярость плескалась где-то внутри, но я не позволил ей выплеснуться. Оставалось только смотреть. Смотреть, как отец с той же манерой держит клинок кончиками пальцев, как наклоняет голову, оценивая. Я ненавидел в нём всё: от привычки цедить слова до того, как Эдгар ухмылялся, обнажая зубы. И чем спокойнее тот держался, тем сильнее мне хотелось стереть эту проклятую уверенность с его лица.
– Так ты хочешь честного боя? А когда ты обманом похитил Анику, о честности ли ты думал, отец? Или, когда подослал к ней Илиру, чтобы та следила за каждым её шагом?
Эдгар усмехнулся, и в глазах вспыхнуло неприкрытое удовольствие.
– Я разыграл вполне не плохой спектакль, не правда ли? – протянул он, лениво крутанув лезвие.
Я знал, что отец провоцирует. Но двести лет ненависти не лечатся за один день. Оружие со свистом рассекло воздух, но Эдгар просто качнулся в сторону, даже не думая атаковать в ответ.
– Я обещал им безопасность ровно до того момента, пока они не выполнят моё поручение. Илира мечтала о месте во дворце, а Аэрис о безопасности возлюбленного… Весьма жаль, что обе осознали слишком поздно то, насколько глупы были их желания.
– И когда они сделали свою часть, ты предал их, – закончил за него я, делая выпад.
– Разумеется, – Эдгар хищно оскалился, нанося внезапный режущий удар, от которого едва удалось уйти. – Есть лишь два рычага, которыми можно вести за собой – страх и личный интерес. Винсенту нужен был эффектный жест, показательная казнь. Чтобы народ увидел: король поймал злоумышленниц и восстановил справедливость. Рафеллы не любят копаться в деталях, знаешь ли, им достаточно просто картинки.
Отец отступил, и на его лице мелькнуло то самое выражение, которое я ненавидел больше всего – снисходительное, почти скучающее.
– А тебе следовало давно уже осознать, что привязанность – это слабость, Тарен.
Наши клинки встретились, и звук стали резанул уши.
– Неужели? Поэтому ты скрыл от меня истинную причину смерти матери? Ты даже не дал мне шанса поговорить с ней.
– Дугалас... Он рассказал тебе?
В следующую секунду на меня обрушился шквал ударов. Эдгар перестал обороняться и перешёл в нападение, двигаясь быстро и расчётливо, методично вбивая меня в грязь.
– Знаешь, каково это – гнить под землей сотню лет? – прохрипел он, направляя сталь. – А потом воскреснуть и узнать, что твой лучший друг, единственный кому ты доверял, всё это время спал с твоей женой? Даже благородно заменил тебе родного отца. Не слишком ли у Дугаласа двоякая роль, не находишь? Неужели ты до сих пор веришь, что он действовал ради тебя?
Эдгар атаковал водной стихией, целясь мне в горло. Я едва увернулся, чувствуя, как силы начинают угасать.
– Зачем Винсенту было воскрешать именно тебя? Неужели, кроме тебя, у него не нашлось помощников для укрепления власти?