***
Вокруг всё ещё шёл бой. Поднять нового оленя было негде – тех, кто уцелел, разогнали. Я взял оружие и пошёл туда, где дым смешивался с магией и криками умирающих.
Тишина.
Не та, что приходит после бури – а та, что бывает в гробу. Глухая, давящая, точно само время застыло, и даже ветер не шевелил тёмные лоскуты на доспехах павших.
Кровь.
Её было так много. На доспехах, коже, губах. Я провёл языком по зубам, и почувствовал знакомый металлический привкус. Чужой или своей? Уже не помнил.
Я сражался механически, на автомате, ведь тело знало, что делать, даже когда сознание отказывалось работать. Клинок взлетал и опускался, отбивал удары, разил направо и налево, но я почти не видел лиц тех, кого убил.
Уходя от очередной атаки, мне пришлось нырнуть в разрыв между двумя дымными столбами. Руки дрожали от напряжения, но мне нужно было всего несколько секунд, чтобы перевести дух и собрать мысли.
Прямо у моих ног лежала отрубленная голова оленя. Шкура на морде съёжилась, обнажая розовато-серую плоть, а из пустых глазниц, кишащих мелкими личинками, сочилась густая, мутная слизь. Я равнодушно перешагнул через тушу, стараясь не наступить в лужу почерневшей крови.
Именно там, в этом затхлом закутке среди руин, моё внимание привлёк знакомый силуэт. Дугалас стоял у разрушенной колонны, тяжело дыша с трудом опираясь на правую ногу. Увидев меня, элеморд устало вздохнул.
– Эдгар жив?
Я кивнул.
– И ты поверил ему. Насчёт меня.
– Ты слишком много скрывал от меня, – мой голос прозвучал глухо. – А когда ложь становится привычной, её порой невозможно отличить от правды.
Дугалас не ответил сразу. Он просто смотрел на меня своими усталыми, выцветшими глазами, и в них не было ни страха, ни вины – только какая-то давно знакомая, тяжёлая горечь. Затем элеморд медленно выпрямился и тихо проговорил:
– Я не предавал тебя, Тарен. Да, скрывал правду, но лишь потому, что берёг. Ты был мальчишкой, который хотел вырасти и убить отца, а я пытался сделать из тебя мужчину, который сможет жить дальше. – Дугалас замолк, и уголки его губ едва заметно дрогнули. – Возможно, у меня плохо получилось.
Мой клинок дрогнул и с тяжестью опустился. Я отступил, чувствуя, как уходит напряжение, как отступает та чёрная, липкая ярость, которая вела меня последние часы.
В следующую секунду колонна рухнула.
Я не понял, что произошло – удар пришёл ниоткуда. Вскоре я увидел Эдгара, тот застыл невдалеке, пальцы стиснуты в кулак, а земля подо мной оказалась исполнением его последнего приказа.
Я рванул вперёд, но было поздно.
Острый обломок уже припечатал ослабевшее тело Дугаласа к влажной земле. Я стал судорожно отшвыривать камни, сдирая кожу, но, когда добрался до него, понял: помочь уже нельзя. Где-то вдалеке прогремел гром.
– Знаю... наши отношения были непросты, – Дугалас медленно поднял руку и слегка сжал мои пальцы. – Прости... за то, что ударил тебя тогда. Я не должен был... – он слабо ухмыльнулся. – Помнишь... как ты... в детстве боялся грозы?
Я не хотел вспоминать. Но гром ударил снова и перед глазами мелькнуло: тёмный угол, пыльный пол, детский плач. И вдруг – странное тепло на плечах. Чей-то плащ… Шершавые ладони Дугаласа, нарушившего запрет Эдгара, чтобы укрыть меня.
– Я... тогда... пообещал... что всегда... буду... защищать... тебя...
Элеморд залился кашлем, и из уголка его губ потекла тонкая струйка алого. Тело Дугаласа обмякало, но тот всё ещё цеплялся за мой рукав.
– Ты... был мне... как сын...
Голос становился всё тише, почти неразличимым. Его пальцы дрогнули, разжались – сначала один, потом другой, – и кисть безвольно соскользнула, упав на камни. Последний выдох и тёплый пар растаял в мёртвом воздухе.
Я смотрел на его лицо – спокойное, почти умиротворённое, словно тот наконец отдохнул после долгого, изнурительного пути. И с тяжестью осознал: Озеро Жизни не поможет ведь Дугаласа уже воскрешали в далёком прошлом.
Шум вокруг не стихал – крики, вспышки магии, предсмертные хрипы. А я стоял над телом того, кто заменил мне отца, и не мог заплакать. Слёзы кончились. Осталась только саднящая боль от невысказанных слов, которые теперь уже никто не услышит.