И только тогда заметил: из кармана Дугаласа выскользнула потрёпанная фотография моей матери. Я машинально поймал её. Пожелтевший снимок впитал кровь, превращая образ Джуд в призрачный силуэт.
– Трогательная сцена, – раздался хриплый голос за моей спиной. – Ты так и не научился проигрывать с достоинством, сын.
Я медленно выпрямился и повернулся к нему. Эдгар стоял, прислонившись к обломку колонны – тяжело дыша, прижав раненую руку к груди. Телепортация и удар колонной стоили ему сил: раны ещё не затянулась до конца, а на лбу выступила испарина.
Я шагнул вперёд. Эдгар не отступил, но я заметил, как дрогнули его пальцы. Отец тянул время, ждал, когда магия восстановится.
– Знаешь, я ведь знаю, что ты сделал с Аэрис, – сказал он, наклоняя голову. – Ты не просто хотел её убить. Ты хотел, чтобы она страдала. И тебе это понравилось. Я вижу, как ты дерёшься, как смотришь на врагов. В тебе та же жестокость и жажда, что и во мне, сын.
Я промолчал, и Эдгар воспринял это как приглашение продолжать.
– Знаешь, почему в детстве я не разрешал тебе играть с другими детьми? – отец подошёл ко мне ближе, и в его голосе появилась странная, почти задумчивая нотка. – Отнюдь не потому, что хотел, чтобы ты страдал. А потому, что, когда тебе было всего семь, ты чуть не искромсал мальчишку до полусмерти. Всего лишь за то, что тот посмел дотронуться до твоей игрушки. Ах, ты не помнишь этого? Конечно, ведь ты вытеснил это, как и вытеснял всё, что делало тебя неудобным для собственной совести.
Внутри меня что-то дрогнуло – и вместе с этим дрожанием из глубины памяти выплыл обрывок, который я похоронил так давно, что успел забыть о его существовании.
Крик. Детский, пронзительный, переходящий в визг. Мои руки, маленькие, перепачканные в чём-то тёплом и липком. Красное на белом песке. И глаза того мальчишки – широко распахнутые, полные ужаса, когда он смотрел не на свои израненные ладони, а на меня.
– Я заплатил его семье, чтобы они убрались из дворца. А тебя запер в башне на пару дней. Ты не помнишь этого, но я помню всё. Каждую твою вспышку, Тарен, каждую каплю пролитой тобою крови. Ведь кто, как не я, сможет лучше понять тебя, не осудив?
Эдгар покачал головой, и на его лице появилось подобие печали
– Думаешь, я убил Дугаласа из жестокости? Я убил его, потому что тот отравлял тебя. Дугалас растил из тебя орудие для своей мести – мне, Винсенту, всем, кто вставал на пути.
Я смотрел на отца и не верил ни единому слову, лишь крепче сжимая рукоять.
– Я был плохим отцом, – уже тише продолжил он, и в этих словах впервые прозвучало что-то похожее на искренность. – Слишком многого требовал, видел в тебе только наследника, но никогда – просто сына. Это моя вина, Тарен. И я признаю её.
Эдгар остановился в трёх шагах от меня, и на его лице появилось то выражение, которое я ненавидел больше всего – снисходительное, почти отеческое, будто тот раскрывал мне глаза на истину.
– Переходи на мою сторону, Тарен. Мы с тобой – одна кровь. Вместе мы возглавим Рафору, и никто больше не укажет нам, что делать. Ты любишь эту смертную девчонку? Я не трону её, пусть остаётся с тобой.
Я медленно опустил оружие, наконец подав голос.
– И что ты предлагаешь? Убивать вместе? Править вместе?
Эдгар придвинулся ближе и, заметив, что я не отступаю, протянул ко мне открытую ладонь.
– Позволь мне всё исправить.
Я сделал резкий выпад вперёд и моё лезвие полоснуло по его правой руке. Эдгар взвыл от неожиданности, но я не дал отцу опомниться: вторым движением перехватил его запястье и одним точным ударом отрубил кисть с кольцом.
– Ты… – прохрипел Эдгар, отступая, зажимая культю. – Жалкий глупец…
– Такой же как и ты, – холодно отрезал я, наклоняясь и поднимая отрубленную руку.
Кольцо перекочевало на мой палец. Эдгар смотрел на меня, и в его глазах впервые за всё время появился страх. Отец попытался призвать магию земли, но с покалеченной конечностью, истекая кровью, ему требовалось время на регенерацию.
– Ты не посмеешь, – прошипел тот.
– Уже посмел.
Клинок вошёл отцу в грудь, прямо в сердце. Эдгар замер, широко распахнув глаза. Его губы шевельнулись, пытаясь произнести последние слова, но из горла вырвалось только бульканье.