Что-то дрогнуло в моей ладони.
Лёгкое, почти невесомое, но такое реальное, что я не мог это игнорировать.
Я боялся поднять голову. Боялся, что это просто игра уставшего разума. Но когда всё же посмотрел вниз, увидел её бледную, дрожащую руку в моей.
Время остановилось.
Сердце, замершее несколько часов назад, дико и болезненно рванулось в груди, готовое разорвать рёбра.
Я рванулся к Анике, забыв о боли и осторожно коснулся её лба, вглядываясь в каждую ресницу, в каждую тень на лице.
Секунду...
Другую...
Ничего.
А потом, будто в ответ на моё отчаяние, её веко едва заметно дрогнуло.
Аника медленно приоткрыла глаза.
Они были мутными, как утренний туман над морем, но в них уже теплился слабый, неуверенный свет. Она не спеша моргнула, пытаясь сфокусироваться на моём лице.
Я глядел на девушку и чувствовал, что должен узнать это лицо, но память отказывалась подсказывать – осталось только глухое, смутное чувство, точно я потерял нечто важное. Что-то, без чего уже не мог дышать.
Эпилог
Мир восстанавливался медленно, слишком медленно для тех, кто пережил войну и потерял на ней больше, чем мог себе представить, – города отстраивались заново, дороги прокладывались через выжженные земли. Рафеллы постепенно возвращались домой, учились жить без страха и впервые за многие столетия начинали смотреть в будущее, и вместе с ними учился жить и я.
Ворота Дворца элемордов, веками остававшиеся закрытыми для большинства жителей Рафоры, наконец распахнулись, и огромные залы, когда-то принадлежавшие лишь избранным, наполнились голосами представителей всех народов и стихий. Которые собрались за одним столом, чтобы создать новый Совет.
После смерти Винсента Лириопа наконец взяла власть над Лесной Долиной. Хотя поначалу многие отнеслись к этому с недоверием – слишком долго королеву считали безумной даже собственные подданные. Но правда постепенно выходила наружу, и рафеллы узнали, сколько лет Лириопа притворялась ради собственной безопасности. Узнали и о её роли в войне, и о том, сколько раз та рисковала жизнью, передавая сведения сопротивлению, и со временем насмешки сменились уважением.
Никерия тоже осталась рядом, хотя после смерти Финна часть её словно навсегда осталась где-то на поле битвы… Эмерка редко улыбалась и почти никогда не говорила о нём вслух, но я часто замечал, как по вечерам Никерия задерживается у мемориала погибшим и подолгу стоит перед именем, высеченным в белом камне. Каждый из нас оставил на той войне что-то слишком важное, чтобы когда-нибудь вернуть это обратно.
Я потерял гораздо больше, чем магию, и поначалу мне казалось, что привыкнуть к её отсутствию будет невозможно. Каждое утро я машинально пытался почувствовать внутри знакомую силу, искал её так же естественно, как собственное дыхание, но находил только тишину.
***
Я стоял у высокого окна в полуразрушенном зале дворца Винсента.
Закат медленно догорал за горизонтом, окрашивая разбитые башни в густой багрянец, будто даже после окончания войны этот мир не желал расставаться с кровью. Где-то далеко слышались голоса солдат и крики целителей, но здесь, в этом зале, стояла почти звенящая тишина, нарушаемая лишь редкими порывами ветра, врывавшимися в разбитые окна.
Внезапно за моей спиной распахнулась дверь.
Звонкие шаги каблуков остановились в нескольких метрах, и я узнал их ещё до того, как услышал голос. Лириопа.
– Ваше Величество, нам следует побеседовать.
– У меня нет желания говорить, – сказал я, не оборачиваясь.
– Знаю. Но это не изменит того, что я должна сказать.
В её голосе не было ни раздражения, ни желания убедить меня – только спокойная уверенность женщины, которая знает, что обязана произнести эти слова, независимо от того, готов ли я их услышать.
– Перед смертью Эдгар спас меня.
Я мгновенно замер. Собственный голос показался мне чужим, когда после долгой паузы, я с трудом выдавил из себя:
– Что?
Лириопа подошла ближе, и я наконец обернулся. Впервые за всё время нашего знакомства в её взгляде не было ни следа того безумия, которое она столько лет изображала перед окружающими. Лишь усталость рафелла, слишком долго нёсшего на своих плечах тяжёлую правду.