Королева церемонно прошлась вдоль стены и её силуэт слился с тенями, сгустившимися у окна. Лириопа повернулась ко мне спиной, задумчиво глядя на вечерний сад.
– Винсент и Эдгар не хотели уничтожать магию ради власти. В древних библиотеках, в саду Винсента, хранились тексты. Они говорили о том, что Рафора погибает. Слишком много магии было использовано в прошлую войну из-за чего первое солнце и погасло. Если продолжить в том же духе – природа начнёт умирать.
Я смотрел на неё, не в силах сказать ни слова.
– Они надеялись, что даже если всплески магии во второй войне приведут к гибели второго солнца, после этого третье сможет уцелеть. Эдгар и Винсент были готовы пожертвовать собой, чтобы спасти последнее солнце. Жаль, что я узнала об этом слишком поздно…
– Как благородно, – начал было я, наблюдая как последний лучик солнца скрывается за горизонтом. – Пожертвовать тысячами жизней ради миллионов. Значит, по твоим словам, те, кто были на стороне Эдгара не хотели разрушить мир, а лишь пытались спасти его?
Лириопа медленно повернула голову, и её профиль, очерченный бледным светом, показался мне высеченным из мрамора.
– В жестокие времена спасители мало чем отличаются от палачей…
Я отвёл взгляд от окна, чувствуя, как темнота окончательно заполняет комнату. Последний отблеск тепла исчез, оставив нас в сыром, удушливом мраке.
Раздался мягкий шорох ткани, а затем скрипнула и закрылась тяжёлая дверь. Я остался один в кромешной темноте, наедине с руинами своей двухсотлетней правды.
Стук собственного сердца под моей ладонью был единственным, что напоминало мне о том, что я ещё жив.
Слова Лириопы всё ещё звучали в моей голове, и я не мог избавиться от них, как не мог избавиться от той странной, тягучей горечи, которая разливалась внутри, смешиваясь с болью. Я смотрел на трещины на стекле, на вечерний сад за окном, где ветер лениво колыхал кроны деревьев, и думал о том, что, возможно, впервые я начал видеть отца не как чудовище.
Я вспомнил его руки на моих плечах. Голос, дрожащий от отчаяния, когда Эдгар запирал меня в башне… И вдруг осознал, что всю свою жизнь я ненавидел не его, а ту часть, которую сам же и создал в своём воображении. Чтобы не чувствовать боли от того, что отец был просто рафеллом, который не знал, как любить правильно.
Стиснув пальцы, я вышел из зала и медленно пошёл по длинным коридорам дворца.
Я думал о Дугаласе, который тренировал меня, о том, как он улыбнулся мне перед смертью, сказав, что я был ему как сын. Возможно, именно он был тем отцом, которого я искал всю свою жизнь, и что потеря его была не просто потерей друга – это была потеря последнего рафелла, который знал меня настоящего.
Я думал о Финне, который всегда знал, что сказать, даже когда я не хотел слушать, и о том, как он ушёл, защищая нас. О том, как я до сих пор не могу простить себя за то, что не сказал Финну, как много он значил для меня.
С усилием взяв себя в руки, я не позволил себе слабости. Не сейчас, когда впереди была ещё целая ночь, а за дверями меня ждала Аника, которая тоже нуждалась во мне, даже если я не мог быть тем, кем она хотела меня видеть.
***
Девушка сидела у зеркала и медленно расчёсывая гребнем пряди волос. За окном шёл тягучий дождь, капли размеренно стучали по карнизам. В камине лениво потрескивали поленья, наполняя покои уютом, и на мгновение всё вокруг показалось настолько спокойным, что трудно было поверить, через что нам пришлось пройти.
Я остановился в дверях, наблюдая за девушкой. Иногда мне нравилось просто смотреть, не потому что я вспоминал, а потому что Аника была для меня одновременно самой близкой в мире и самой большой загадкой. Я знал о ней всё и не знал ничего. Словно я читал книгу о собственной жизни, из которой кто-то вырвал самые важные главы.
Аника заметила меня в отражении зеркала и улыбнулась краешками губ. И этот жест всегда заставлял что-то теплеть внутри, хотя я уже давно перестал понимать почему.
Мой взгляд невольно опустился на серебряную цепочку у неё на шее, на белую розу – тот самый кулон, который я видел каждый день и почему-то каждый раз ловил себя на мысли, что он кажется мне удивительно знакомым, но воспоминание неизменно ускользало.