– Я должна была сказать тебе это тогда, – тихо, почти неслышно произнесла девушка. – В ту ночь перед войной. Я хотела сказать, что люблю тебя… Но испугалась… Решила, что скажу после войны, если мы выживем.
Она замолчала, горько усмехнувшись собственным мыслям, и подняла взгляд на гаснущий небосвод. Вспышки звездопада на мгновение осветили лицо.
– Какая злая ирония… Мы ведь действительно выжили в этой бойне: прошли сквозь самое пекло, уцелели… Но перестали быть собой. Война выжгла изнутри, оставив вместо прежних нас только пустые оболочки.
Аника замерла, вглядываясь в мои глаза с отчаянной, робкой надеждой. Девушка ждала. Ждала тех самых заветных слов, которые могли бы изменить всё. Ждала, что я эхом повторю признание, верну её к жизни, спасу от этого одиночества.
Но я промолчал.
Слова застряли в горле.
Сказать, что я тоже люблю её, прямо сейчас было бы самой жестокой и гнусной ложью.
И хоть, я бы отдал всё, чтобы ощутить то же самое, но правда была беспощадна: я не помнил Анику. Не помнил тепла наших прошлых ночей, не помнил вкуса её губ и того, за что когда-то полюбил эту девушку. Подарить ей фальшивое утешение означало окончательно предать то прекрасное прошлое, которое Аника так отчаянно пыталась сберечь в своей памяти.
– Я знаю, – кивнула она, беззвучно ломаясь изнутри. И в этом едва заметном движении головы было столько сокрушительного смирения, что у меня перехватило дыхание. – И я ведь не виню тебя. Просто… иногда мне кажется, что если скажу это вслух, ты вдруг вспомнишь…
Мне стало невыносимо. Я сделал шаг вперёд, сокращая это жуткое, невидимое расстояние между нами, и осторожно обхватил её лицо ладонями. Пальцы мгновенно обожгло холодом ночного ветра и сыростью слёз.
– Пускай я не помню, – хрипло выговорил я, вглядываясь в черты Аники. – Пусть моё прошлое мертво, но я ведь здесь. И знаю, что хочу быть с тобой.
Аника подняла на меня затуманенные глаза. По её щекам покатились дорожки новых слёз, но губы вдруг тронула вымученная, едва заметная улыбка. Та самая, от которой в моей груди заныло старое, забытое тепло.
Мы молча вернулись в спальню. Я осторожно притворил за нами балконную дверь, отрезав нас от холодного сияния Рафоры.
В комнате оплывали свечи. Их неровное янтарное пламя лениво колебалось, вытягивая по стенам длинные, зловещие тени. В нос ударил тонкий, едва уловимый аромат духов Аники – шлейф ягод, который казался мне безумно родным и одновременно пугающе незнакомым.
Я замер посреди комнаты, не сводя с неё глаз.
Сознание разрывало странное чувство: передо мной стоял человек, которого я, судя по трепету в груди, знал целую вечность, но видел абсолютно впервые.
Аника подошла вплотную. Её дрожащие пальцы невесомо, словно боясь обжечься, коснулись моей груди, зацепив ворот рубашки.
– Я так отчаянно скучала по тебе, – в голосе Аники звенела такая вековая, нечеловеческая тоска, что эта чужая боль физически отозвалась в моих собственных рёбрах. – Все эти дни… Каждую секунду…
Я накрыл её тонкую кисть своей ладонью, пытаясь унять эту мелкую, непрекращающуюся дрожь.
– Я рядом, – попытался успокоить, прижимая руку Аники к своей груди. – Ну же, посмотри на меня.
Я мог обнимать её до хруста костей, мог целовать, доказывать свою верность, но я физически не мог вернуть Анике того прежнего, настоящего Тарена. Того, которого она любила и ради которого осталась на Рафоре. Я был лишь призраком на его месте.
– Не знаю, как зашить эту рану, – признался я, и этот честный ответ дался мне с трудом. – Как всё исправить… Но я клянусь тебе, Аника, что сделаю всё, чтобы попытаться.
Девушка взглянула на меня, и на секунду в ней вспыхнула такая слепая, безумная надежда, что моё горло сдавил липкий, первобытный ужас. Вдруг я не справлюсь? Вдруг этот холод внутри меня окажется сильнее? Вдруг снова раню Анику неосторожным словом, и эта хрупкая, измученная девушка окончательно сломается прямо в моих руках.
Я осторожно прильнул к ней губами.
Аника ответила на мой поцелуй, и я чувствовал, как её пальцы сжимают мои плечи, как та прижимается ко мне всё сильнее, будто пытаясь найти во мне того, кого потеряла.