Я подхватил Анику и отнёс на уже прохладную кровать. Наши губы сминали друг друга, а руки блуждали вдоль тел, но что-то было не так. Я знал, что это правильно, знал, что она нуждается в этом, но я не чувствовал того огня, который, как мне казалось, должен был вспыхнуть внутри.
Аника тяжело вздохнула, запрокинув голову, и я увидел, как дрожат её ресницы, как та пытается сдержать слёзы.
– Тарен… – тихо, почти умоляюще окликнула меня Аника.
От этого звука я мгновенно замер, зависнув над девушкой. Её ладони, только что сжимавшие мои волосы, безвольно упали на постель.
– Ты помнишь, как это было раньше? Когда мы не могли оторваться друг от друга? Когда ты смотрел на меня так, словно я была единственным светом в твоей жизни? Я вижу, что ты пытаешься, но… – Аника замолчала, но через некоторое время с усилием продолжила. – Но ты не чувствуешь того же, да? Ты делаешь это потому, что знаешь, что должен. А не потому, что хочешь.
Я хотел возразить, сказать, что она ошибается, но слова застряли в горле.
– Аника… – начал я, но она покачала головой и отвернулась, уткнувшись лицом в подушку.
Мне оставалось лишь бессильно лечь рядом на скомканную половину кровати, не смея даже протянуть к ней руку. И в этом молчании было слышно, как тикают часы, отмеряя время, украденное у нас Озером.
***
С той ночи на балконе миновала неделя, а я всё ещё упорно продолжал пытаться вспомнить хотя бы крохи нашего прошлого.
Я возвращался с очередного заседания Совета, и сегодняшний день был особенно тяжёлым.
Аника не смогла присутствовать, потому что с утра ей стало плохо, и целительница настояла на постельном режиме. Каждая моя кость ныла от напряжения, а в висках пульсировала глухая боль. Решения, которые нужно было принять, казались неподъёмными, и мне отчаянно хотелось просто лечь и забыться, но вместо этого я, сам не зная зачем, свернул в сторону сада.
Я шёл по узкой дорожке, усыпанной мелким гравием, который тихо хрустел под моими ногами, нарушая ночную тишину. Вскоре в поле зрения показалась беседка, густо увитая плющом.
Но внутри неё не было пусто.
В мягком, рассеянном свете лун, сидела Аника, смотря на тёмный, неподвижный пруд, отражавший холодный свет ночного неба.
Услышав шаги, девушка резко повернулась, и, хотя глаза её были припухшими от слёз, лицо осветилось той тихой, тёплой улыбкой, которая всегда заставляла внутри меня что-то теплеть.
– Как ты себя чувствуешь? – с беспокойством поинтересовался я и вошёл в беседку. – Целительница сказала, что тебе нужно отдыхать, а ты сидишь здесь, на ночном холоде.
Ветер принёс с собой запах влажной листвы и земли. Я сел рядом с Аникой, стараясь не нарушать невидимую дистанцию.
– Уже намного лучше, – ответила та, снова поворачиваясь к пруду.
Я проследил за её вниманием, чувствуя, как тишина между нами становится невыносимой.
– Тяжёлое заседание? – вдруг спросила Аника.
В интонации послышалась та мягкая, заботливая нотка, которую я научился ценить больше всего. Губы невольно изогнулись в полуулыбке. Аника всегда знала, когда я возвращался с тяжёлым сердцем, и никогда не спрашивала напрямую, просто ждала, пока сам заговорю.
– Сегодня спорили о восстановлении Лесной Долины… Каждый тянет одеяло на себя, и никто не хочет уступать. Мне приходиться сидеть там, слушать их бессмысленные споры, и иногда мне кажется, что я единственный, кто пытается найти решение, а не просто отстоять свою выгоду.
Девушка кивнула, и я увидел, как она смотрит на меня с той же тихой, болезненной тоской.
Боль никуда не ушла, но Аника научилась прятать её глубже, чтобы не ранить меня, и это знание делало мою собственную пустоту ещё более отвратительной.
– Ты устал, – только и сказала девушка, словно приглашая меня выговориться.
Рассказать о своей тяжести, о сомнениях, о том, что я боюсь не справиться с троном, о потери магии, с той огромной ответственностью, которая свалилась на меня после войны.
– Я не знаю, как быть достойным королём, – слова вырвались из меня сами собой, будто ждали этого момента неделями. – Когда Совет объявил, что я должен стать королём-регентом, на меня взвалилось слишком много... Но решения было принято единогласно. «Рафорой должен править последний выживший элеморд, как и было завещано»... Ирония судьбы в том, что я, лишившийся самой сути своего права – магии, стал тем, кто должен держать этот мир в равновесии.