Целительница молчала, и эта тишина была хуже любых слов. Эмерка нахмурилась, прикрыла глаза, но вместо того, чтобы заговорить, достала из сумки склянку с живой водой и, слегка облив запястья Аники, замерла. Прозрачные капли стали неспеша перемещаются по телу, оставляя за собой мерцающий свет, прежде чем бесследно впитаться в бледную кожу.
– Ваше Величество, – сказала она, обернувшись ко мне. – С вашей парой всё в порядке. Она не больна.
Я шумно выдохнул. Плечи опустились, мир перестал кружиться, но целительница продолжила:
– Она в положении.
Я застыл, и эти короткие слова намертво повисли в воздухе.
– В положении? – переспросил я, чувствуя смесь облегчения, страха, радости и ужаса, которые боролись друг с другом внутри, не находя выхода.
– Да, – ответила целительница, тепло улыбнувшись, и из-под её тонких губ выглянули мелкие, но острые клыки. – Всё хорошо. Ей просто нужно больше отдыхать и меньше волноваться. Я пропишу травяной сбор, который поможет от тошноты, и советую пока избегать резких движений и долгих прогулок.
Я перевёл внимание на Анику. Девушка смотрела на меня, и в глазах блестели слёзы, видимо, она не знала, как я отреагирую на эту новость, потому что мы всё ещё были на том хрупком, шатком льду.
Я не нашёл слов. Просто подошёл к Анике, опустился на колени рядом с кроватью, взял её руки в свои и прижал их к губам, чувствуя, как они всё ещё дрожат, но теперь уже от облегчения.
– Всё будет хорошо, – сорвалось с губ обещание. – Я буду рядом.
Аника улыбнулась сквозь слёзы, и в этом жесте было так много тепла, что я почти поверил, что смогу стать тем отцом, которым никогда не был мой собственный.
***
С того дня я стал её тенью. Опекал Анику так, что это граничило с тиранией. Поправлял подушки, отбирал тяжёлые свитки из архива, дегустировал еду – к её огромному раздражению. Но я не мог иначе. Особенно когда Аника вновь случайно воспламеняла ткань, просто прикоснувшись к ней.
Мы ждали ребёнка, а я… боялся. Не за него, а за себя. И каждый раз, глядя на Анику, чувствуя её абсолютное доверие, я всё чаще ловил себя на вопросе: а что, если тот, кем я боялся стать, всё ещё жив во мне? Смогу ли я быть достойным отцом? Не повторю ли путь Эдгара, даже лишённый сил?
В такие моменты мне до физической боли не хватало Финна. Моего лучшего друга. Самого разумного и спокойного голоса в моей жизни. Он бы усмехнулся, увидев, как я неуклюже пытаюсь надеть на себя роль короля-регента. Финн бы тихо, по-дружески, дал мне пинка под рёбра и сказал что-нибудь ёмкое и точное, что развеяло бы все мои страхи. И я не знаю, кто из нас больше скучает по нему – Никерия или я.
Рука машинально сжалась в кулак, и я ощутил ту самую глухую бездну там, где когда-то кипела магия. Стоило ли оно того? Отдать силу, память, часть себя – только затем, чтобы стоять здесь, беспомощным и практически ничем не отличавшимся от человека?
Мой взгляд упал на улыбающеюся Анику, живо обсуждавшую что-то с эмеркой. И в глубине души, под всеми страхами и сомнениями, уже созрел ответ. Да. Оно того стоило. Ради этого света в её глазах я отдал бы всё снова.
Но порой, в самые тихие ночи, я скучал. И самое ужасное было в том, что скучал по самому себе. По тому, кем я был. По уверенности, что давала мне сила. По ощущению контроля.
Это был сложный выбор, и его последствия до сих пор живут во мне ноющей болью.
За всю свою жизнь я лишь сейчас начал по-настоящему понимать, что значит любить. Это не страсть и не одержимость, а жертва. Добровольная готовность поставить чьё-то счастье, чьи-то интересы выше своих. Знаю, что боялся признать, но это именно то чувство, которое я и испытываю к Анике.
И даже когда по утрам я просыпаюсь и ловлю себя на том, что не помню нашего прошлого, я не позволяю себе тонуть в этой горечи. Потому что каждое новое утро дарит мне шанс узнать её заново. И я хочу прожить с Аникой столько жизней, сколько потребуется, чтобы запомнить всё.
***
Спустя долгие годы, в семитысячном четыреста двадцать восьмом году, на трон взошёл мой сын – Дарриан Рэйвунд. Хотя в глазах уже горела смелость, унаследованная от матери, и непоколебимая воля, доставшаяся от меня, его намерения были доблестными, а правление – спокойным и справедливым. Новая Империя, которую Дарриан построил, окончательно стёрла следы бедности и открыла новый век изобилия и процветания для Рафоры.