– Думаю, это далеко не последняя наша встреча, Аника.
Глава 2. Тарен
«Любовь к книгам – один из самых изысканных даров богов». Это, пожалуй, была одна из моих излюбленных фраз мира людей. Хотя... когда мне было всего пятнадцать лет, я предпочёл убийство – вонзив отцу клинок между рёбер.
Говорят, бессмертие – это дар, но я не согласен. Когда твоей жизни ничего не угрожает, дни постепенно теряют свои краски. Превращаются в обыденность, и единственное, что оставалось с тобой в этом круговороте жизни, так это скука.
А вот дни людей были наполнены красками, всё имело гораздо большее значение. А всё потому, что они не знали, когда умрут. Ведь разве вещи, которые остаются с тобой навсегда, имели бы большую ценность, чем те, что могли исчезнуть в любой момент?
А я всё чаще сталкивался с одиночеством. Оно витало везде: в разливе тёмных вин с приятной горечью послевкусия, в золотых дверях, и даже в каждом перстне, сверкавшем на моих пальцах.
Единственное, что доставляло мне немалое удовольствие, были книги смертных. Хотя мои соратники считали меня несколько странным, говоря, что моя слабость – люди.
За два столетия я повидал немало идеалов, сотворённых человеческими руками. Их картины, поэмы, скульптуры – всё это воспевало красоту, которой, как я наивно полагал, они хотя бы отчасти соответствовали. Но один день среди людей развеял всё.
Я увидел не возвышенных существ, а лишь бледные копии. Столь яростно стремясь к идеалу, они оказались слепы к собственной, несовершенной, реальности.
– Всё ещё буравишь смертных взглядом? – разнёсся голос Финна вдоль стен.
Видимо, я так задумался, что не сразу заметил его, но тут же обернулся к давнему другу.
Финн был единственным из эмеров, с кем я поддерживал связь. Его молочные глаза скользнули по мне. Чёрные, как смола, волосы были собраны в пучок, из-под которой торчали тонкие косички. Бледная кожа с голубоватым отливом напоминала фарфор. Эмеры редко носили одежду, но ради визита Финн облачился во что-то относительно приличное.
– Я тут не один, ты уж прости, – он усмехнулся, сверкнув двумя передними клыками, и сделал шаг в сторону.
Ребёнка я заметил не сразу. Он улыбался пока ещё непрорезавшимися клыками. Чешуи на нём было гораздо больше, чем кожи: голубые пятна отливались перламутром. Малец остановился, показывая мне язык.
А затем весело метнулся ко мне, явно не с намерением обнять. Вместо этого он влепил пинок своей крошечной ножкой – и просиял, когда я скривился от боли.
– Похоже, дети – точно не моё, – пробормотал я, подходя к Финну и протягивая руку.
Тот только ухмыльнулся, наблюдая, как его отпрыск пытается подставить мне подножку.
– Знаю, Тарен. – эмер крепко пожал мою ладонь холодными пальцами. – Поверь, дети это тоже отлично чувствуют.
Краем глаза заметил, как Рен трясётся от смеха. Я только хмуро глянул на него. Чешуя на его теле начала слегка отслаиваться по краям, обнажая под ней гладкую, бледную кожу.
– Я смотрю, он уже начинает сбрасывать чешую, – заметил я, кивая в сторону ребёнка. – Долго это у вас это обычно происходит?
Финн пожал плечами, бросив на сына короткий взгляд.
– Недели две, может, месяц, а там сбросит всё и станет как все. Мы ведь большую часть жизни проводим под водой, а когда вылазим на сушу, обычно первым сбрасывается хвост, и только потом остатки чешуи. Маленьким эмерам тяжелее всего, их тела держатся за старую форму, но это пройдёт.
Малец, который до этого момента слушал с самым серьёзным видом, будто обсуждали его судьбу, вдруг резко дёрнулся, пытаясь показать, что он уже вырос и давно готов к переменам. И в этом порыве рука случайно задела край старого книжного шкафа, стоявшего рядом.
Несколько книг, которые я так бережно расставлял по полкам, с глухим стуком посыпались на пол. Одна из них упала раскрытыми страницами вниз, оставляя на полу лёгкий след из пыли.
Я поморщился, чувствуя, как внутри поднимается раздражение, но, взглянув на виноватое лицо ребёнка, которое в одно мгновение стало таким же бледным, как у его отца, я проглотил все слова, которые вертелись на языке. Лишь молча отвернулся в сторону купола, где внизу, за прозрачной стеной, простирался мир людей, такой далёкий и одновременно такой близкий.