– Каждый желающий из вашего мира может попасть в мир людей? – спросила Аника, наконец перестав плакать.
– Нет. И смысла в этом нет. Людям не причинят вреда, – сказал я как можно мягче.
– Потому что пока живы мы – живёте и вы.
Я промолчал: она была права, и отрицать это не имело смысла.
– А разве… никто никогда не пытался сбежать?
– Лучший способ удержать заключённого – сделать так, чтобы он никогда не узнал, что находится в тюрьме. – мои слова прозвучали неожиданно глухо. Даже купол дрогнул, и на поверхности снова прошла рябь. – Рафеллы могут проходить. Смертные – нет.
Аника повернулась ко мне с мольбой и ожиданием. Она пока не спрашивала напрямую, но я знал, о чём будет следующий вопрос.
– Мы не творим тела с нуля. Лишь вспоминаем, и собираем то, что могло бы быть. Веснушки, шрамы, рост, длина волос – это доступно. А вот изменить лицо до неузнаваемости – не в нашей власти.
Аника со всей серьёзностью повернулась ко мне.
– А я?
– Возможно, но со временем. Попробуешь уйти сейчас – умрёшь. И не сразу. – я провёл пальцем по её обожжённой ладони. – Но если потерпишь… может, лет через сто разрешу тебе сбежать. В виде эксперимента.
Я снова соврал: отпускать Анику в мир людей было небезопасно, это могло повлечь последствия и для нашего мира. Она слишком много знала для обычного человека и слишком мало, чтобы по праву стать одной из нас.
– Думаешь, мне будет требоваться твоё разрешение?
Я медленно выпрямился, и моя тень накрыла Анику целиком. Лёгкая, почти невесомая улыбка тронула уголки губ.
– Неужели ты не понимаешь, что каждая твоя мысль о бегстве рождается лишь потому, что я пока позволяю тебе о нём думать?
Показать ей купол было не разумно, но хуже, если бы Аника пришла сюда одна. Но тут в её чертах, я наконец-то увидел то, что искал с самого начала – не угрозу и не игру, а отражение собственного, веками копившегося одиночества.
Глава 19. Аника
Тарен спас меня – но ради чего? Время от времени чувствовала себя поломанной куклой, точно никогда и не была живой. Я не ела неделю – и не чувствовала голода. Тело держалось, но мне было всё равно.
Иногда я приходила к куполу. Мои ноги немного окрепли, но ходить всё ещё было тяжело. В один из таких дней, меня нашёл Тарен.
– Что может быть дороже и слаще памяти? – произнёс он, словно между нами не было ни размолвок, ни лжи.
Я не взглянула на Тарена, продолжая смотреть на сияющую грань.
– А что может быть тяжелее?
– Ты часто бываешь тут, – заметил он.
Тарен видел во мне лишь игрушку, диковинку, за которой было интересно наблюдать.
– Потому что это единственное место, доказывающее, что я не сошла с ума. Что мой мир всё ещё существует, хоть я и не могу пройти туда…
Сердце пронзило болью от одного осознания: находясь так близко к границе, отделяющей меня от родных, я ничего не могла сделать.
– Ты врал мне, – тихо призналась, наконец поворачиваясь к нему. – Всё это время, пока был в мире людей.
– Я обещаю. Больше никакой лжи. – глухо проговорил Тарен и тут же сменил тему, явно пытаясь меня отвлечь: – Возможно, со временем у тебя проявится сила.
– Но мне не нужна сила, – бросила я, вставая с места. – Мне нужен дом. Моя семья и близкие.
***
На следующее утро я, как обычно, находилась на кухне у Илиры, закидывая в рот черешню. Хозяйка дома заметно светилась, без конца поглядывая на дверь, в ожидании постукивая ногтями по столу.
– А зачем вы зажигаете свечу каждый вечер? – спросила я, чтобы разрядить это странное ожидание.
– В память об умершей расе огня, – ответила Илира.
Собиралась задать следующий вопрос, как дверь резко распахнулась.
– Аэрис! Душенька моя! – воскликнула теркенка, вскакивая с места.
Я обернулась, и едва не поперхнулась ягодами. На пороге стояла девушка с неестественно розовыми волосами, больше походящими на яд, разведённый в воде, и с глазами цвета пепла. Но больше всего поражали крылья за её спиной – крупные, пёстрые.
Пока они обнимались, я не могла оторвать взгляд от этого зрелища. Не хватало мне водных – вот теперь и крылатые…