Отец делал это постоянно. Со смерти матери прошла всего неделя. Он сказал, что причиной послужила политика, но я знал: во всём виноват именно отец.
Он ставил эксперименты над людьми всё чаще, утопая в своём безумии. Никто не выживал.
На полках, в мутных склянках, плавали глаза – человеческие и эмерские, полностью залитые молочно-белой пеленой. В больших чанах валялись конечности, а в воздухе стоял густой, сладковато-гнилостный запах.
Отец пришивал даже крылья эфиров, отрезая человеческие руки. И всегда заставлял меня смотреть. Я был молчаливым наблюдателем, пока сотни человеческих глаз смотрели на меня с единственной надеждой. О быстрой смерти.
Отец неспеша взял скальпель со стола и подошёл к бледной, словно полотно девушке. Она повернулась ко мне со слезами на глазах и прошептала одними губами:
– Пожалуйста… убей меня.
Я сжался от отвращения разглядывая грубые рубцы там, где был пришит рыбий хвост. Кожа по швам была воспалённой, багровой, из-под грубых нитей сочились кровь и гной, а чешуя местами обнажала мясо. Девушка не кричала, а хрипела, захлёбываясь собственной слюной, и её пальцы судорожно царапали металл стола.
Но отец не обращал на это внимания, сосредоточенно орудуя скальпелем и иголкой.
И тут мой взгляд упал на поднос с инструментами. Ножи. Их было много, все залитые тёмной, липкой кровью. В голову полезли странные, тёмные мысли…
Я поджал губы, пытаясь справиться с накатившим желанием смерти. Сам не заметил, как применил магию эфиров – и один из ножей мягко приземлился мне в ладонь. Я спрятал его за спину.
Сердце нервно заколотилось в груди: если отец увидит это… Какую новую пытку он придумает в этот раз? Сдерёт кожу с меня заживо? Нет, этого будет недостаточно…
Я мог бы воткнуть клинок на расстоянии. Остриё легко рассекло бы отцу живот. Но этого было недостаточно: мне хотелось сделать это собственноручно.
Я сделал шаг вперёд.
Ненависть прожигала меня изнутри, выжигая всё, кроме одной цели. Я сжал рукоять ножа и застыл, встретившись взглядом с испуганными глазами служанки. Она молчала.
Отец резко обернулся.
Я не помню самого движения – только ощущение, как сталь входит в его плоть.
За мать. Нож вошёл до самой рукоятки, прямо в сердце.
За боль. Отец отшатнулся, а его глаза расширились от непонимания и шока. Тёмная струйка хлынула у него изо рта.
За потерянное детство. Я отступил на шаг, наблюдая, как алое пятно расползается по одежде.
За жизнь в страхе. Отец согнулся пополам на коленях передо мной, с ужасом глядя на торчащий из живота клинок. Его тело скрючилось от судорог.
За меня. За боль. За сотни невинных.
Отец, захлёбываясь кровью, схватился за мой ботинок. Я высвободил ногу и с холодным спокойствием наступил на его руку, чувствуя, как хрустят кости под подошвой.
И в тот миг я почувствовал это. Мои глаза заблестели – впервые по-настоящему, без фальши. Меня охватило всепоглощающее, почти опьяняющее чувство счастья, которого я не испытывал ни разу за все годы.
Я смотрел на отца сверху вниз, пока тот корчился в предсмертных судорогах на залитом кровью полу.
Это было так правильно. Так нужно. Так верно и безупречно.
– Теперь ты гордишься мной, отец?
Глава 26. Аника
Прошло несколько дней, и вот настал самый важный праздник Рафоры – Ночь Мёртвых. Я стояла перед зеркалом, надевая платье, которое утром отправил Тарен. Хотя его рассказ о жутком прошлом всё ещё не выходил из головы… И хоть я твёрдо знала: Тарен – не его отец. Он другой. Но по спине всё же пробежала предательская дрожь.