Тарен повернулся к администратору, и его лицо мгновенно преобразилось, облачившись в маску безупречной, почти придворной учтивости.
– О, нет, нисколько, – слова зазвучали как шёлк, скользящий по коже, и женщина тут же расслабилась, попав под обаяние этой иллюзии. – Я лишь хотел, чтобы Аника отобедала со мной.
К моим щекам мгновенно прилился румянец, и в тот же миг администратор с потрясением повернулась ко мне.
– Конечно, она пообедает с вами. – радушно заверила женщина, толкнув меня к стулу. – Вам всё понравилось? Нареканий нет?
Тарен неспеша сделал новый глоток.
– Нисколько, всё в порядке.
Мне ничего не оставалось, кроме того, как сесть за предоставленный стул. Когда администратор, наконец, ушла, я с шумом выдохнула и наклонившись к Тарену, недовольно прошептала:
– Что ты себе позволяешь?
– А что я себе позволяю? – издевался надо мной он, придвинув тарелку с морепродуктами. – Поешь.
Разговаривать с этим сумасшедшим смысла не было, но поесть за его счёт звучало весьма заманчиво. Хоть какая-то компенсация за мои потрёпанные нервы…
Проигнорировав любопытные взгляды другие посетителей, я, после недолгих раздумий, взялась за приборы. Паста в сливочном соусе была настолько вкусной, что мои глаза сами собой закрылись от наслаждения, а едва я доела, как Тарен придвинул мне десерт.
– Спасибо, – вырвалось у меня.
Мужчина склонил голову, и этот жест был одновременно и любопытным, и оценивающим, напоминающий учёного, рассматривающего редкий, непонятный экспонат.
– Должна признать, ты уже меньше меня бесишь, – сказала я, отправляя в рот очередной кусочек сладкого торта и чувствуя, как его тающая текстура почти заставляет меня забыть о том, кто сидит напротив и смотрит на меня с этим странным, пристальным вниманием.
– Чтобы расположить к себе человека, достаточно просто его накормить?
Я едва не подавилась, когда до меня дошёл смысл вопроса, и, сделав глоток воды, чтобы унять неловкость, ответила:
– Голодного человека, тогда это может сработать. Но я не говорила, что расположена к тебе.
Он не ответил сразу – просто перевёл взгляд на окно, за которым солнце медленно заходило за облако, и я заметила, как лицо Тарена на мгновение стало отстранённым, будто тот видел что-то там, за стеклом, чего я не могла разглядеть.
– Люди всегда такие грубые, – произнёс он наконец, но в голосе не было вопроса – только констатация, которая звучала так, будто Тарен выносил приговор всему моему роду, – или только ты?
– Говоришь так, будто бы не причисляешь себя к ним, – ответила я, стараясь, чтобы мой голос не звучал слишком резко, хотя внутри уже закипало раздражение. – Считаешь себя выше других?
Тарен наклонился ко мне ближе, и пространство между нами вдруг сжалось, наполнившись странным напряжением. Теперь я могла различить мельчайшие детали его лица – резкую, почти хищную линию скул, тонкую, едва заметную складку у губ, которая появлялась, когда он сдерживал улыбку, и ту неуловимую тень усталости, которая лежала под глазами, словно Тарен не спал не одну ночь, а целую вечность.
– А какого это, быть человеком?
Вопрос повис в воздухе между нами. Я не сразу нашлась с ответом, просто повернулась к окну, разглядывая, как ветер неспеша шевелит листья ивы, и как тишина становится почти осязаемой, заполняя пустоту между нами чем-то, что я не могла назвать.
– Но люди ведь бывают разные, – задумчиво продолжил Тарен, будто он говорил не со мной, а с самим собой, вспоминая что-то. – И, к сожалению, далеко не все достойны называться людьми… Но разве, когда многие пали так низко, быть человеком – не высшая ваша цель?
Тарен откинулся назад, и на лице промелькнула тень того, что я не могла прочитать – то ли скука, то ли боль, то ли зависть к чему-то, чего он был лишён. Тарен ещё раз повторил «высшая цель» так, будто пробовал это слово на вкус и находил его горьким.
– А ты, Аника, как думаешь, соответствуешь этой цели? Достойна ли ты зваться человеком?
Мурашки пробежали по спине ледяными иглами. Его вопрос не требовал ответа, он был проверкой, лезвием, приложенным к самой моей сути. Я молча опустила взгляд, и между нами прозвучал самый главный, невысказанный вопрос: а он сам – кто, чтобы судить?