Я лишь молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Образ дедушки стоял перед глазами: его улыбка, тёплый голос, крепкие объятия, казалось, способные защитить от всего мира…
Бабушка вышла, и я, опустившись на пол, принялась перебирать содержимое коробки. Старые альбомы, фотографии, сборники сказок и легенд – один за другим они ложились рядом. Я листала страницы, всматривалась в снимки, и только сгустившаяся за окном темнота напомнила, сколько времени прошло.
Когда добралась до четвёртого альбома, из него выскользнул лист пергамента. Осторожно, боясь повредить хрупкую бумагу, я развернула его – и замерла. Там была изображена девушка – поразительной, почти неземной красоты. Её каштановые волосы были убраны в изысканную, сложную причёску, а пышное бордовое платье, серьги и колье в тон создавали образ неоспоримого благородства. Задумчиво проведя пальцем по портрету, я перевернула его и увидела изящную подпись: «Моя милая Х.»
Я уже собралась отложить портрет, но взгляд неожиданно зацепился за странную деталь. По спине пробежал ледяной озноб. Я лихорадочно полезла в карман, нащупала чёрный оникс и, дрожащими руками, приложила его к изображению. Палец девушки на картине украшало точно такое же кольцо – серебристое с чёрным квадратным камнем.
Я отложила портрет, не веря происходящему. Хилари Лэйстфер. На портрете была именно она. Хозяйка рубинового клинка и последняя, в чьей крови текла сила огня.
Глава 33. Тарен
Я сидел за круглым столом, монотонно постукивая пальцами по подлокотнику, пока элеморды вели свой бесконечный спор. С тех пор как из дворца пропал рубиновый клинок, Совет собирался всё чаще, а среди элемордов росла настоящая паника. Как будущий наследник, я должен был разделять их тревогу, но лишь одна мысль не отпускала меня: Аника.
Отправлять её одну в мир смертных было безрассудно, но запретить видеться с семьёй я, к своему огорчению, не мог.
Из раздумий меня вырвал голос Мейсона:
– До меня дошли слухи… – он намеренно сделал паузу, многозначительно глядя на меня, – что один из нас проводит слишком много времени со смертной. Не правда ли, Тарен?
Мой взгляд медленно оторвался от окна и скользнул к Мейсону. В зале наступила тишина, которую прервал лишь лёгкий щелчок, когда я перестал постукивать пальцами по подлокотнику.
– Если слухи – твой единственный источник информации, Мейсон, то Совет в ещё более плачевном состоянии, чем я думал.
По залу пробежал сдержанный смешок. Элеморд нахмурился, но его губы тут же растянулись в неприятной, ядовитой усмешке.
– Важно не забывать, где их место. Люди по природе своей лжецы. И я почти уверен, что эта девчонка приложила руку к пропаже клинка.
Во рту появился знакомый, металлический привкус злости. Слова Мейсона «девчонка», «лжецы», это грязное обвинение перешли все допустимые границы.
Я медленно поднялся с места. В зале воцарилась мёртвая тишина.
– И что же ты вообще знаешь о людях, Мейсон? – мой голос прозвучал на удивление ровно, почти задумчиво. – Аника одна из нас. В следующий раз, когда у тебя появится «уверенность», будь готов её доказать. Или ответить за клевету перед всем Советом.
Я не спеша повернулся к выходу, спиной к их онемевшим лицам.
– Она никогда не станет одной из нас, Тарен, – послышался позади голос Дугаласа, но в нём уже не было прежней силы.
Дверь захлопнулась за мной, отрезав мир бессмысленных слов. Коридоры мелькали перед глазами, а гнев стучал внутри глухим гулом. И будто сквозь толщу воды, пробилась одна чёткая, режущая мысль: пока я здесь тратил время на эти игры, Аника была там. Совсем одна.
Я шёл, почти не видя пути, и лишь когда в ноздри ударил запах старой бумаги и воска, понял – ноги принесли меня в библиотеку. Мне нужна была тишина. Возможность сосредоточиться и хотя бы попытаться… почувствовать. Уловить ту самую нить нашей связи и понять: жива ли она. Цела ли.
– Ты глупец! – резко нарушил тишину ворвавшийся Дугалас. – Привязался к обычному человеку. Помешался на ней! Как будущий правитель Рафоры, ты должен знать, как себя вести.
Его слова доносились обрывками, пока я безуспешно вглядывался в пустоту перед собой. Я ответил на автомате:
– «Будущий» – ключевое слово, Дугалас. Ты так к нему привык за эти двести лет, что забыл, что оно подразумевает конец моего ожидания. И твоего правления.