Многие плакали, и сквозь слёзы они взывали к Матери-Природе, моля о прощении за то, что не уберегли священный лес. Другие уже спешили за помощью к эфирам и эмерам.
Больше всего ужас охватывал меня от одной мысли: Аники всё ещё не было рядом. Лишь тонкая, едва ощутимая нить, связывающая нас, служила слабым утешением. Всё остальное – паника стада, чужое горе – отскакивало от многолетней брони безразличия, которую я выковал в себе для выживания.
Пока все метались, я вместе с добровольцами ринулся в самое пекло. Для них это была борьба со стихией, для меня – способ проникнуть туда, где могла быть Аника. Мне нужно было найти её. Любой ценой.
Часть леса пылала, охваченная яростным, всепоглощающим пламенем, которое разъедало кроны деревьев, уничтожая всё на своём пути. Я никогда не видел такого сильного, пугающего огня. Без сомнения, его вызвали магией. Но чьей?
Мы шли прямо вглубь пожара. К стихии, не знающей ни скорби, ни печали. Мы двигались навстречу самой смерти.
Я шагал сквозь густой дым, но казалось, что он клубится не только снаружи, но и в сердце. Раньше винил отца, презирал его, а теперь… понимал, что настоящим убийцей был я.
Хотелось кричать. Рухнуть на колени, умолять о прощении. Но кого? Матери, которой нет? Себя, чтобы хоть на миг отпустить эту боль? Перед глазами всплывало только лицо мамы. Её глаза, наполненные печалью и надеждой. Это я во всём виноват.
Я стиснул кулаки, заставляя себя двигаться. Но с каждым шагом боль сдавливала грудь всё сильнее.
– Осторожнее! – выкрикнул один из теркенов, с ужасом уставившись куда-то позади.
Я инстинктивно обернулся и увидел эмера. Его рука вытянулась, словно струна, и спустя секунду из неё хлынул поток ледяной воды. Но этого было недостаточно. Кроваво-алое пламя сжигало округу, магия рафеллов не справлялась.
Теркены присели, касаясь земли ладонями, и я последовал их примеру, ощущая под пальцами живое биение почвы. Рыхлая земля встрепенулась, и в тот же миг её разрезали острые лезвия лиан, стремительно окутывая горящее дерево плотным коконом.
Я встал, запрокинув голову. В тёмном небе, разрезая клубы дыма, кружили эфиры, мощными взмахами крыльев пытаясь рассеять удушливый воздух.
Но стихия становилась всё сильнее. Она пировала, танцуя на ветвях, пожирая лесную красоту. Теркены сражались из последних сил, но огонь не подчинялся ни лианам, призванным задушить его пыл, ни извивающимся ветвям.
Но тут моё внимание привлёк молодой теркен. С глазами, полными ужаса, тот рванулся вперёд, пытаясь спасти горящее дерево, что было ему домом долгие годы. Руки впивались в кору, но пламя уже обвивало ствол и лизало кожу.
Я замер.
Всё во мне рвалось вперёд. Земля подчинялась мне – я мог призвать корни, обрушить пласт почвы, отрезать путь огню. Но этого было мало. Чтобы спасти его, нужна была вода.
Я сжал зубы и не сдвинулся с места, наблюдая, как теркен корчится в огне, как кожа чернеет и трескается, как крики становятся всё тише. Его глаза, бледные, широко раскрытые, нашли меня сквозь пелену дыма.
Я мог спасти его.
Вода шептала мне, предлагая помощь: поднять барьер, потушить пламя. Но зачем? Чтобы выдать себя столь нелепым поступком?
Крики оборвались. Обугленное тело рухнуло, пальцы скрючились в последней судороге. Кто-то из теркенов вскрикнул в ужасе, бросился к нему, но я лишь отвернулся. Пустяки. Одним меньше.
Я шагнул вперёд, но вдруг заметил светлое пятно, мелькнувшее среди хаоса. Моргнул, пытаясь понять, не брежу ли, и застыл в ступоре.
Сквозь стену огня шла она. Волосы спутались, одежда прогорела в нескольких местах, обнажая кожу, но… что-то было не так. В разрыве ткани у бедра мелькнуло нечто тёмное – узкое, с острыми гранями. Клинок? Лицо было испачкано углём, тело покрыто засохшей кровью, но глаза… они выделялись больше всего. Некогда бледные, теперь же сияли пронзительным, чужим светом.
Аника. Моя Аника. Девушка, что поселилась в моих мыслях и сердце, шла через лес без единого ожога. Огонь отступал перед каждым шагом её тонких ног, будто уступая дорогу.
Всё вокруг потеряло значение. Я готов был броситься, заключить Анику в объятия, убедиться, что она жива и невредима. Но внезапно заметил огромное дерево, опалённое огнём дочерна. Ветры расшатывали его всё сильнее. Оно качнулось, заревело, треснув под собственной тяжестью.