Глава 4. Тарен
Единственной отрадой для глаз являлось огромное окно в моих покоях с видом на людской мир. Иногда, честно признаюсь, я завидовал им. Все люди в каком-то смысле были свободны и вольны выбирать, как им распорядиться никчёмным клочком времени, называя это жизнью. А я, хоть и мог выбираться в их мир, всё ещё чувствовал бремя золотых цепей, сомкнувшихся на моей шее.
Но стоило мне ненадолго забыться, позволив себе поверить в обыденность, как мир смертных тут же напомнил, почему я не его часть.
Вчерашняя вылазка в мир смертных закончилась отвратительно: после ресторана я решил пройтись по улицам, настроение было на удивление сносным – до момента, пока ко мне не подбежал ребёнок. Весь в варенье, с липкими руками. Я хотел отмахнуться от него, но этот подлец взял меня за руку своими испачканными пальцами! Мне всё же удалось сдержать свои эмоции при себе, но отвращение вырвалось наружу: я вымыл руки около шести раз, но мерзкое ощущение будто впиталось в кожу.
Двери в зал с шумом распахнулись.
Это были не просто створки, а огромные полотна из полированных голубых самоцветов, в которых переливались глубинные отсветы, а по их поверхности тянулся волнистый узор, точно застывшие в камне живые волны. И даже запах, казалось, струился от них – лёгкий, солоноватый, отдающий морским бризом.
Я неспеша вошёл, заняв своё место за круглым столом, занимающим почти весь центр зала. Он был выточен из цельной глыбы благородного мрамора, пронизанного золотистыми прожилками, – они мерцали в тусклом свете, напоминая реки расплавленного металла.
Мой взгляд равнодушно скользнул по позолоте, впивающейся в глаза, по самоцветам, кричащим о пустоте своих владельцев. Ведь вся эта показная роскошь была громким признанием в собственной неполноценности…
Всего нас, элемордов, было семеро. И я ненавидел каждого из них, но больше всего – самого себя.
– Да начнётся собрание, – произнёс Дугалас, и его голос эхом разорвал звенящую тишину.
Среди них я оставался самым молодым, хотя Совет приходилось посещать уже с десятилетнего возраста. Тогда отец брал меня, чтобы я учился наблюдать, но после его смерти мне пришлось стать полноправным участником.
По большому счёту собрания были бессмысленны. Кучка толстосумов-элемордов, решали, где и от кого из народа можно вытрясти побольше лунных монет. Отец мечтал, что я стану одним из них – обладателем трёх стихий. Но как же его злила моя с детства увлечённость людьми…
– Теркены жалуются на нехватку пищи и низкую оплату за ресурсы, – голос Дугаласа снова выдернул меня из размышлений.
В зал тут же вошли слуги, бесшумно расставляя на столе блюда и кувшины с напитками. Я машинально отметил, что их стало меньше – раньше прислуживали человек двадцать, теперь осталась лишь половина. Впрочем, это было неизбежно. Тех, кто не желал подчиняться, устраняли ещё детьми, но сейчас заниматься этим было попросту некогда.
– Они преувеличивают, – бросил Мейсон, и жир с куриной ноги, которую он грыз, растёкся блестящей полосой по его подбородку. – Какой у нас с них процент?
– Сорок, – отозвался Дугалас, и его голос прозвучал так же ровно, как и его поза, пока тот без спешки подносил бокал к губам.
Дугалас был вылеплен из дисциплины, точно из стали, и это чувствовалось в каждой его черте: в коротких, аккуратно подстриженных русых волосах, в острых, как лезвие, скулах и в прямой, неподвижной спине.
– Надо брать пятьдесят, – заявил Мейсон. – Пусть знают своё место.
По залу прокатилась волна животного хохота, который лязгал по столу, как грязные монеты.
Я стиснул губы, наблюдая, как на скатерти растекаются жирные пятна, а в воздухе густеет запах дыма от сигар. Наконец дождавшись, когда их вопли стихли, я подал голос:
– Лесной народ вымирает. Увеличите налог до пятидесяти процентов, и через два поколения теркены останутся в могилах. Вырубка лесов, которую вы поощряете, уже сместила русла подземных рек, а через пять лет ваши собственные виноградники начнут сохнуть. Вы грабите не их, – мой взгляд медленно прошёлся по внезапно притихшим советникам. – А себя.
На мгновение повисла хрупкая тишина, и мне показалось, что они хотя бы задумались, но в следующую секунду воздух разорвал очередной взрыв безудержного хохота.