И не может закончить предложение, потому что в этот самый момент сталкивается с ужасной реальностью, как только входит в зеркальную комнату.
Кажется, что открывшаяся перед ней картина больно бьёт её в живот, если не хуже, а всё вокруг слишком удручает.
Финн и Сэди целуются на лавочке. Точнее, слово «поцелуи» звучит слишком невинно, чтобы описать то, что они делают на самом деле.
Они отстраняются друг от друга через несколько мгновений после того, как она заходит, и удивлённо смотрят на неё. Лицо Синк краснеет от стыда, а вот Вулфарда, кажется, совершенно ничего не волнует, потому что он вновь концентрируется на своей гитаре у него на коленях.
— Ты хотела поговорить с Финном? — Сэди встаёт. — Я оставлю вас наедине. Прости, что тебе пришлось это увидеть. Мне так жаль.
Милли натягивает отчаянную, притворную улыбку, делая шаг назад.
— О, нет, забудь. Простите, что прервала вас, — говорит она дрожащим голосом. — Я уже ухожу.
Она покидает зеркальную комнату так быстро, как только может, и просто бежит по коридорам, чувствуя, как ужасное давление и тяжесть в груди поднимаются к горлу, и она не может понять, что это — рвота или комок чувств, которые требуют снять маску.
«Мне всё равно».
Так он сказал?
Но ни то, ни другое она не может выпустить публично, поэтому бежит в ближайший туалет.
Ей интересно, почему ещё на прошлой неделе её чувства к Финну казались ей слабыми, рассеянными… несуществующими, а уже сейчас, глядя на то, в каком раздрае находится её душа, она видит всё ясно.
Никогда ещё не было так очевидно, что она любит Финна Вулфарда, как в то мгновение, когда он разбил ей сердце на миллионы осколков.
========== Часть 11 ==========
День первый.
Спустя семьсот тридцать дней она снова вернулась к самому первому. К тому моменту, когда раздирающая на части боль поразила её сердце самым жгучим образом. Только Финн Вулфард способен сотворить с ней нечто подобное.
Это к тому… стоит ли вообще отдавать своё сердце другому человеку? Потому что внезапно вы становитесь таким уязвимым, что с вами можно сделать всё, что только заблагорассудится.
Но для Милли это состояние уже не ново. Напротив, она уже когда-то чувствовала сильное желание плакать, отсутствие воздуха в лёгких, болезненное давление в груди, отчаяние. Да, Финн время от времени уничтожает её полностью, а она строит вокруг себя стену отчуждения, становится холодной и равнодушной, плохо относится к нему, а всё для чего? Чтобы в конце закончить день, лёжа лицом в подушку, плача и слушая самые грустные песни.
Но сейчас ей в голову приходят почему-то только счастливые воспоминания, связанные с ним. Как она гуляет с Финном, видит его потрясающую улыбку и задорные веснушки, рассыпанные по щекам и носу, красивые тёмные глаза, в которых утонула, наверное, не она одна, приятный хриплый голос, которым он так восхитительно зовёт её по имени, его чудесный смех и забавную привычку откидывать при этом голову назад.
«Типичный Финн», — с щемящей нежностью думает она, утирая слёзы руками.
Она снова плачет, она снова одна в этом кошмаре, и её снова завёл туда лично Вулфард.
Милли не осознавала реальность вокруг до того момента, пока не обнаружила себя лежащей буквально поперёк своей кровати, из-за чего кончики пальцев касались холодного пола. Её короткие волосы были в полнейшем беспорядке, под глазами залегли тёмные круги, а в наушниках звучала депрессивная песня, из-за чего девушка ещё больше преисполняется чувствами одиночества и меланхолии. Да, у неё есть особенный плейлист композиций, которые она сохранила специально для того, чтобы слушать их в самые критичные моменты своей жизни, когда она полностью разрушена.
Она, уткнувшись лицом в подтащенную к себе подушку, надломленным голосом подпевает песне в наушниках, и слёзы снова наворачиваются у неё на глазах, поэтому вскоре она придушенно воет в наволочку, громко всхлипывая.
Браун как типичная девочка-подросток во всех этих сериалах с глупыми людьми и сюжетом, только вот, к сожалению, это её жизнь. Жизнь, в которой проклятый старшеклассник-парень покидает её, а она проводит два года, скрупулезно пытаясь забыть его, но вот они вдвоём в психиатрической клинике, где девушка в очередной раз понимает, что он совершенно не изменился — как был кретином, так им и остался. А ещё именно он лучше всех знает, как разбить ей чёртово сердце.
Так дальше не может продолжаться.
***
— Что? Почему нет? — Милли возмущённо спрашивает у Наталии.
Она очень сильно стискивает кулаки, чтобы не было заметно её дрожи, из-за чего ногти больно впиваются в кожу, оставляя красные полумесяцы. Но такая физическая боль гораздо терпимее, чем та, что разрывает сейчас её сердце изнутри.
— Я не могу просто так переселить тебя в другую комнату. — Да неужели Дайер не понимает? — Никаких форс-мажорных обстоятельств.
— Я же сказала тебе! — раздражённо восклицает девушка. Она, конечно, не хочет злиться, но ещё немного, и она реально взорвётся. — Моя соседка встречается с моим проклятым бывшим парнем! Неужели ты думаешь, что это не влияет на моё психическое здоровье? Я думала, ты хочешь помочь мне! Что ты на моей стороне!
— Я на твоей стороне, — говорит Наталия спокойным и успокаивающим голосом. — Я действительно тебя очень хорошо понимаю, но тебе не кажется, что это несколько поверхностная причина? Когда я говорила о форс-мажорных обстоятельствах, я имела в виду насилие или наркотики.
Милли проводит ладонью по лицу, чувствуя, как руки сильно дрожат.
— А что, если я совершу самоубийство? И оставлю предсмертную записку, в которой буду обвинять её!
— Милли! — Строго смотрит на неё Дайер.
— На самом деле, я действительно не могу этого вынести… — Браун опускает голову, быстро облизывая губы. — Я чувствую, что не могу себя контролировать, когда вижу их, и я просто хочу… — Она не заканчивает предложение, но повисшая между ними тишина гораздо более красноречива, чем слова.
— Убить себя? — спрашивает куратор уже с куда большим беспокойством, чем до этого. Девушка пожимает плечами. — Это правда?
— Мне больно, — шепчет Милли (она ещё никогда в жизни не чувствовала себя более слабой и немощной). — В груди. И я хочу плакать.
— Ты можешь поплакать. — Голос Наталии звучит очень сочувствующе и понимающе, но это совершенно — абсолютно! — не помогает. Наоборот, теперь Браун ещё больше хочется выброситься из окна. — В этом нет ничего плохого.
Но девушка отрицательно качает головой.
— Я ненавижу это. Ненавижу плакать. Может быть, это нормально в первый день или во второй, но, когда я плачу ежедневно, это нисколько не помогает мне, а, скорее, наоборот, ещё больше ввергает в пучину отчаяния. — На последнем слове её голос ломается, переходя на хриплый шёпот. — Тогда мне кажется, будто я уже никогда не смогу выбраться из этого кошмара, поэтому я не плачу. — Она отворачивается и отводит взгляд в сторону, потому что не любит выглядеть уязвимой перед кем-либо.
— Господи, всё происходит…
— Я знаю! — Она всё-таки взрывается. — Другие люди так делают, чтобы им стало легче, я знаю! Но я так не могу! — Кажется, она сходит с ума. — Я ненормальная! Хочешь знать, как я справляюсь со всем этим? Иду в ванну, запихиваю два пальца в рот и выплевываю всё, что у меня внутри. Вот от этого мне становится легче. — Милли и не замечает, как её глаза наполняются слезами, но она чувствует, как болит от криков горло. — Или я просто перестаю есть! — Какая-то полубезумная улыбка появляется на её лице. — Так ещё проще! Голодовка — это мой любимый способ, потому что чувство голода гораздо терпимее, чем эта боль внутри!