Тот зашёлся в кашле. На бледной коже расцвели алые пятна; губы припухли, а уголки покраснели из-за трения; глаза лихорадочно блестели из-за собравшихся на ресницах слёз — Том шумно дышал, словно пытаясь надышаться на год вперёд, а пальцы дрожали, когда он убирал упавшую на глаза прядь волос:
— Гарри… — в самом его шёпоте проскальзывала невысказанная просьба о большем.
— Сядь, пожалуйста, — вполголоса попросил он, легонько похлопав по коленям. А когда тот последовал его указаниям, добавил: — Спиной ко мне.
Том ловко развернулся на месте, упираясь коленями в край сидения, а руками в колени Гарри. Обернувшись, он посмотрел поверх плеча и нервно облизал губы, а Гарри, встретившись с ним взглядом, потянул за резинку джоки. Том напрягся, а стоило её отпустить — и та со звучным шлепком хлестнула по коже, — как он шумно выдохнул. Гарри играючи повторил это действие, наслаждаясь звуком шлепков, перебивающих вибрирующий голос певца: «Hold me down and make me scream (прижми меня к себе и заставь кричать)»
— Не тяни, — прошептал Том.
Кожа покраснела, и Гарри любовно обвёл кончиками пальцев алую полосу. Легонько потерев след, он протянул вторую руку, подхватив оставленный в стороне ремень. Одно движение — и Том содрогнулся. Удивлённо приподнявшись, тот растерянно мотнул головой, когда Гарри накинул ему на шею своеобразный ошейник — или же петлю? — и таким же выверенным движением затянул, намотав второй конец себе на руку.
— Следую ли я вашим пожеланиям, юный господин? — растягивая гласные, поинтересовался он.
Том прогнулся в спине, издав какой-то нечленораздельный звук, а Гарри свободной рукой огладил его ягодицы, сминая упругую плоть. Он скользнул меж ними, проникая одним пальцем внутрь и слегка сгибая, и тут же услышал хлюпанье смазки.
Готовился, сладкий? Тогда нам и правда не до прелюдий.
Гарри вновь огладил напрягшиеся половинки и следом проник двумя пальцами, скользя ими вдоль сжимающихся мышц сфинктера и, едва мазнув по простате, проталкивая глубже. Том тяжело выдохнул и подался навстречу, еле слышно что-то прошептав, но что — Гарри не разобрал.
— Пожалуйста, приподнимись, — глухо сказал он, глянув на блестящие следы смазки, оставшиеся на чёрной коже перчаток.
Том незамедлительно выполнил просьбу. Разведя руки и теперь упираясь ими в подлокотники, он пробурчал:
— Прекрати говорить «пожалуйста».
— Это элементарная вежливость, — машинально отозвался Гарри. — Помоги мне.
И сладкий мгновенно развёл ягодицы, видимо, боясь, что он вновь добавит «пожалуйста».
Гарри усмехнулся, приставляя член ко входу, и услышал раздражённый вздох, который сразу же сменился протяжным стоном, стоило ему дёрнуть за поводок, заставляя того насадиться самому. Он вошёл медленно, но до упора, ощущая, как расступаются плотные стенки под давлением и смыкаются вокруг, тесно стискивая внутри.
Том напрягся всем телом, вернув руки на подлокотники, и замер, тяжело дыша. Гарри плавно потянул за самодельный ошейник и, словно очнувшись, тот слегка приподнялся и тут же опустился. Подобно приливу, он стал медленно раскачиваться, приподнимаясь и опускаясь, иногда двигая тазом по круговой, чтобы следом едва не соскочить с его члена и так же резко насадиться.
Глухие стоны заполнили зал волнующей мелодией, смешивающейся с вибрирующем голосом певца, завывающим: «Lay me on the floor, turn me on and take me out (положи меня на пол, заведи меня и забери целиком)…» Гарри расслабленно наблюдал за ритмичными движениями гибкого тела — в меру узкого в талии и бёдрах и в меру широкого в плечах — и растягивал пульсацию желания, медленно растекающуюся по венам, подобно алкогольному опьянению.
Он предоставлял возможность пользоваться собой, словно фаллоимитатором на присоске, однако стоило Тому замедлиться, как тут же натягивал поводок, и сладкий инстинктивно хватался за полоску кожи обеими руками, будто пытаясь отодрать её от горла и сделать вдох, но двигаться не прекращал — суетливо и безостановочно, — и тогда его тягучие похабные стоны превращались в задушенные хрипы, разжигая в Гарри искру нетерпения.
Как, к примеру, сейчас. Том с гортанным мычанием выпустил из лёгких воздух, чертыхаясь и сжимая Гарри особенно сильно внутри себя. В это мгновение он больше не мог оставаться сторонним наблюдателем: Гарри подался вперёд, обхватывая Тома второй рукой поперёк живота и скользя пальцами вверх, пока не нащупал металл пирсинга. Слегка потянув за колечко, он покрутил его, а затем потёр затвердевшую от возбуждения горошину и щипнул, вырвав у Тома задушенный вскрик.
— Оцени мои старания по десятибалльной шкале, — прошептал он ему на ухо, и Том ощутимо задрожал, когда Гарри опустил ладонь на его член, поддразнивающее сжав через тонкую ткань, на которой выступило весьма красноречивое пятно естественной смазки.
— Оди-ин, — еле слышно простонал тот.
— Один и ноль? — Гарри потёрся носом о влажную кожу и прикоснулся губами, слизав испарину.
— Ноль о-один, — простонал тот, когда Гарри вновь вонзился зубами, и, словно опомнившись, пригрозил: — Только попробуй оставить на мне засос…
— Ноль один в отражении? — причмокнув и наблюдая, как наливается след, поинтересовался он.
Возможно, сладкий не мог сейчас трезво соображать и не понимал, что после всего на его теле останется куда больше пятен, чем простой засос.
— Не… м-м-м… — Ответ Тома превратился в бессвязное мычание, когда Гарри потянул его назад, заставляя облокотиться на себя, и изменил угол проникновения.
Поводок натянулся, и Том со свистом выдохнул, откидывая голову ему на плечо:
— Да-а! — Заведя руки назад и вывернув ладони, тот упёрся в спинку кресла и выгнулся, начиная подмахивать с глухими стонами, срывающимися с приоткрытых, всё ещё припухших после минета губ.
Гарри провёл ладонью вдоль его тела, словно запоминая на ощупь каждую выпуклость, хоть и не мог, к своему сожалению, ничего ощущать, помимо примитивного трения кожи перчатки с чем-то более гладким. Очерчивая плавные изгибы, он внедрял их в чертоги своей памяти, лепя цельный образ, и ощущал тепло даже сквозь плотный материал. Коснувшись губами виска Тома, Гарри впитал жар чужого тела вместе с пряным ароматом парфюма и порока, что тот так и источал. Столько порочная эссенция дурманила разум похлеще любого наркотика, невольно заставляя ревновать ко всем тем недостойным, кто видел хотя бы кусочек кожи его мальчика.
Скользнув пальцами вдоль тазовых косточек, он резко натянул ремень и Том задушено зашипел:
— Гарри… — и вместе с тем подтянулся за спинку и вновь опустился на его член с протяжным стоном, в котором просочилась хрипотца.
Да. Вот так.
Только его имя будет произнесено таким тоном — преисполненным бунтом, восторгом, каплей смущения и всепоглощающим экстазом…
Гарри ослабил хватку и потянул за джоки, проводя резинку под мошонкой, отчего Том на мгновение замер: они оба прекрасно понимали, что эластичная ткань с каждым движением будет давить и натирать чувствительную кожу. И Том, будто желая это проверить, вновь двинулся ему навстречу, шире разводя ноги; высвобожденный член качнулся, и Гарри обхватил его ладонью, неторопливо потерев головку. Размазывая сочащуюся смазку вдоль набухших вен, он прислушивался к сдавленным вздохам, чередующимся с невнятным мычанием, и вместе с Томом ступал по тонкой грани подходящего исступления.
— Я… сейчас, — внезапно выдохнул тот, затрепетав в его объятьях, как птица в силках. — Сейчас, — вновь повторил Том и судорожно заелозил в попытке ускориться — он оказался на самом краю и был готов кончить. Чего нельзя было допустить. Чуть позже, но не сейчас: Гарри было мало его, было мало его эмоций. И, когда Том вскинул бёдра в попытке толкнуться в его кулак и излиться, он пережал пульсирующую плоть у основания, вырвав своим внезапным действием разочарованный полустон-полурык, отозвавшийся внутри волной восторженного трепета.
Возможно, сладкий и прав в своей оценке: он недостаточно старается…
Не позволяя ему опомниться, Гарри отпустил поводок и, резко впиваясь обеими руками в бёдра, начал вбиваться в содрогающееся под его напором тело самостоятельно, рассчитав угол наклона. И, видимо, рассчитал верно, потому что Том бессвязно что-то замычал или зашептал и резко подался бёдрами наверх, попытавшись соскочить, словно Гарри его пытал, а не трахал.