— Не, не так… — чужой жалобный шёпот заставил его почти полностью выйти из Тома, чтобы тут же войти во всю длину и начать двигаться чередой глубоких толчков, точно проходящих по простате.
— А как? — опалил Гарри его ухо горячим дыханием и зажал меж зубов мочку, лаская языком.
— Пожалуйста, — Том покрылся мурашками и резко дёрнулся, потянувшись одной рукой к своему члену, но вместо этого на очередном толчке вцепился пальцами в плечо Гарри, да так сильно, что даже через ткань можно было прочувствовать его ногти. — Чёрт, пожал… — сладкий буквально захлебнулся своей просьбой, вытянувшись как струна и напрягаясь всем телом, точно в попытке пережить болезненный спазм.
Гарри уткнулся ему в плечо, крепко обхватил руками извивающееся на нём тело, зафиксировав, и сорвался на бешеный ритм. Слаженные, размашистые до этого толчки стали порывистыми и короткими. Он чувствовал напряжение каждой мышцей, ощущал чужой учащённый пульс как свой, его неровное дыхание как собственное; ощущал, как испарина впитывалась в его рубашку и как Том стал намеренно сжиматься внутри, будто не желая расставаться ни на мгновение.
Звук шлепков кожи о кожу с еле различимым хлюпаньем смазки сливался с угасающей мелодией: «Make me beg for more (заставь меня просить большего), мake me beg for more (заставь меня просить большего)». К этому звуку добавился и третий: скрипела кожа кресла, за спинку которого Том всё ещё цеплялся одной рукой. Гарри готов был поспорить, что там останутся выемки от его ногтей, как и синяки от чужой хватки у него на плече.
Остановившись на мгновение, Гарри услышал недовольный возглас. Том стал насаживаться сам, и в момент, когда он почти вобрал его всего в себя, Гарри резко подался навстречу. Недовольный возглас сменился всхлипом, и сладкий вдруг выгнулся и замычал. Гарри с неким удивлением наблюдал, как на чужом члене проступают капли спермы и выплёскиваются небольшими порциями с каждым его толчком. Он разжал руки, и Том судорожно задвигался сам, скользя на нём как змея и выгибаясь, одновременно дроча себе с болезненным стоном, превращающимся в хрип, когда Гарри потянул за свисающий конец ремня.
Он краем глаза видел, как тот раскрыл рот, пытаясь сделать глоток воздуха, а затем так же закрыл его, почти яростно выжимая из себя всё до последней капли и сильнее сжимая его внутри. Гарри еле слышно выдохнул, второй рукой приподнял его бёдра, почти покинув тело, и вошёл до упора, насаживая на себя и заставляя пульсирующим стенкам сфинктера вновь сомкнуться вокруг. Том стремительно повернул к нему голову; глаза изумлённо распахнулись, губы искривились от смеси боли и наслаждения, а крылья носа затрепетали, — и Гарри, начиная двигаться мощными и глубокими толчками на грани собственного удовольствия, резко ослабил натяжение ремня. Том болезненно скорчился и задрожал на нём, возможно, испытав свой первый сухой оргазм, — по крайней мере, так он интерпретировал отблески удивления под пеленой удовольствия в отражении чужих глаз.
Сцепив зубы и не сводя с него взгляда, Гарри запоминал в мельчайших подробностях это искажённое судорогой мучительного экстаза лицо, когда кончал в раскалённое, пульсирующее нутро. Том утробно застонал, будто переживая третий оргазм, и, к своему удивлению, Гарри увидел, как несколько капель спермы выступило на головке, а Том, облизав пересохшие губы, растёр её большим пальцем.
Они замерли одновременно и так же одинаково тяжело дышали в красноречивом безмолвии: Том распластался на нём, но эта тяжесть была удовлетворительной, а Гарри расслабленно водил пальцем по чужому животу, размазывая следы спермы. Он не торопился выходить из него, а тот — вставать. Своеобразная гармония.
— Тебе… не понравилось? — внезапно спросил Том.
Голос звучал сипло и удивлённо, и Гарри скосил взгляд, но из-за растрёпанных волос часть лица была скрыта.
— Что же заставило тебя так думать?
— Ты, — Том, казалось, растерялся, сам не понимая, как это озвучить, — не издал ни звука.
— Я не молчал.
— Ты даже говорил ровно, — возразил он.
— Разве это важно?
— Если тебе не понравилось… может, мне повезёт и ты оставишь меня в покое, — сказал он напряжённо и добавил с толикой скепсиса, точно сам в это не верил: — А заодно и мою мать.
— Зачем же? Ведь тебе всё очень понравилось, — улыбнулся Гарри, облизав губы. — Разве это имеет значение?
Поняв намёк и тут же повернув голову, Том нахмурился и раздражённо протянул:
— Разве-разве-разве… А что тогда имеет? Или алые хризантемы были приглашением выйти на новый уровень отношений? С тобой? Тебе ведь нужен не я, а моя мать. Даже будь я добропорядочным гражданином, что бы она ни совершила в прошлом или настоящем… но мать — это святое. А мне далеко до порядочности, Гарри. Если ты пойдёшь против клана — умрёшь.
— Не хочешь моей смерти? — Гарри притянул его голову за подбородок и лизнул верхнюю губу, услышав заглушенный стон протеста.
— Я сожалею, — возразил Том, прикрыв глаза на мгновение. — Я могу сказать, что соболезную тебе, но… это будет простым набором слов. Могу попросить прощения, но, опять же, вряд ли этим я смогу что-то исправить.
— Рассказать тебе историю? — шёпотом спросил Гарри, сощурив глаза.
— Не нужно. Я знаю: ты ведь оставил достаточно подсказок, чтобы я всё понял сам, — Том напрягся, будто порываясь встать, и Гарри резко обхватил его рукой поперёк груди, удерживая на месте.
Не обращая никакого внимания на сигналы протеста, он начал:
— Жили-были в Годриковой впадине — небольшом, но довольно-таки уютном районе пригорода — счастливые семьи. Многие поколения владения переходили от родителей к детям, что превращало обыденные конструкции из бетона и досок в сосредоточение фамильной истории: каждая выемка на полу имела свой отпечаток, каждая трещинка в стене — свой отголосок в прошлом. Да уж, то был уютный и гостеприимный район, где ежедневно можно было услышать много детского смеха; где соседи заглядывали друг к другу с гостинцами и проводили вечера за партийкой в карты, обсуждая кривой газон миссис Сквиддл или аляповатый забор мистера Хэдженса; где к концу сентября открытие ярмарки ознаменовало начало праздника урожая. Но, — Гарри скосил взгляд с лёгкой улыбкой, — разве это не скучно?
Комплексы новостроек смотрелись бы там куда лучше — на квадратных метрах, где проживало три семьи можно было воздвигнуть целое здание, где поместилось бы пятьдесят, — ведь земля в Годриковой впадине оказалась недешёвой. Весьма прибыльное вложение, особенно во времена кризиса, затронувшего все слои населения и кланы, конечно же, тоже. Проблема заключалась в том, что многие не захотели переезжать. Некоторые из-за упрямства, другие же потому, что как-никак, а эти дома для них — не просто жилые помещения, а воплощение фамильной истории — ещё один член семьи, можно сказать. И вот одним туманным утром проснулась миссис Сквиддл, вышла на участок, чтобы, как обычно, подобрать ежедневный выпуск газеты и вместо привычной картины завтракающих в беседке Тимоти и Алисии Вэлкрой встретила полицейскую машину и ограждённый жёлтой лентой дом. Милое семейство Вэлкрой было вырезано. В районе объявился маньяк. И очень вовремя надо заметить: «Хвост» любезно заставил всех несогласных переехать чуть дальше небольших предложенных им квартирок, да и не побрезговал оставить отпечаток в каждом доме, упрощая выбор наследникам, если таковые имелись. А выбор был весьма прост: продать по прежней цене дом, где произошло убийство, — и чья цена из-за этого могла быть занижена, — или же не продавать?
И всё же, когда район успешно опустел, снос и последующее строительство замедлилось: место-то оказалось проклятым. Столько несчастных случаев было на стройке, а потом… Потом пожары, обвалы, потопы — десятки разных несчастий пожрало новенькие и блестящие многоэтажки, воздвигнутые на чужих костях. Жильцы часто жаловались, что их там буквально что-то угнетает, говорили, что это жуткий район… Да, — он усмехнулся, — а когда-то Годриковая впадина была уютным и гостеприимным местечком.