Он не знал, что хуже: что их обнаружили в таком виде или если бы их обнаружили при полном обмундировании. Последнее, безусловно, вызвало бы ещё больше вопросов у полиции, как и некоторые дальнейшие осложнения. Тем не менее вряд ли это было рукой помощи со стороны Джеймса. Определённо, то была насмешка. Что, конечно же, взбесило Тома: Эванс заставил его ощутить беспомощность, ведь в тот самый вечер, когда группа Яксли пропала, Джеймс как ни в чём не бывало пришёл на шоу, а по окончании, когда Том дал указание задержать его у выхода любыми методами, к нему привели не Эванса, а неизвестного посыльного. Паренёк испуганно моргал, мямля, что ничего не знает и что его просто просили передать заказанный в их магазине букет — неизменный букет треклятых лилий.
В тот вечер он рвал и метал, но легче от этого не стало.
Том ощущал, что тонет в вязкой трясине, а этот сопляк просто водит его за нос, а терпеть подобное от непонятно кого он не собирался.
Во время очередного шоу его место занял Розье. Сам же Том примостился неподалёку и наблюдал за Джеймсом. Но посреди представления тот внезапно поднялся и направился в уборную, а когда вновь появился — просто прошёл мимо, прямо к выходу. А там Том потерял его среди кучки непонятно откуда взявшихся подростков, которые озирались и взволнованно галдели. А среди этих подростков опять протиснулся уже знакомый посыльный с виноватым видом и вручил ему цветы, где вместо очередной карточки была записка: «Хорошая попытка».
Тому лишь оставалось скрипеть зубами.
В следующий раз он дал указание подмешать в его обычный коктейль «Бульвардье» снотворного, — и ничего: Джеймс ушёл на своих двоих, а когда именно, Том так и не понял. Следующая попытка закончилась конфузом: он, впервые спустившись со сцены и направившись к Джеймсу, споткнулся о него буквально. Шприц закатился под кресло, Том опешил, а Эванс удивлённо моргал. Тот, конечно же, ничего из ряда вон выходящего не сделал, кроме того, что проявил удивительную — нет, просто поразительную! — неуклюжесть.
И каждый раз злость в нём сходилась с каким-то необъяснимым воодушевлением: чужие действия нервировали, но и будоражили. Так он объяснял своё нежелание применять крайние меры и убивать его.
Том с десяток раз пытался отследить чужие передвижения, даже подкинул жучок, который вместе с пальто нашёл в ближайшем мусорном контейнере. Он вынудил заплатить его картой, однако карта принадлежала какому-то Эрлу Харри и была заблокирована спустя пять минут после оплаты. Когда он заметил Джеймса с портфелем, сымитировал ограбление. Но, когда ему передали знавшую лучшие времена сумку, то внутри ничего не обнаружилось, кроме мотка красных толстых ниток.
И Том понял намёк — понял мгновенно и болезненно: кем бы ни был Джеймс, он прекрасно знал о них; знал об истинном значении «Морсмордре», о наказании за предательство — знал и смел угрожать. Но чем именно угрожать: разоблачением или, быть может, заявлением в полицию?
Смех, да и только.
Конечно, это не было таким уж секретом, но общеизвестным фактом тоже: каждая семья по-своему избавлялась от предателей и неугодных. Одна из изживших себя традиций, по мнению Тома, — и именно она привела к нему Эванса. Кусок алой нитки в кармане покойника — ничто, а алые нитки в карманах десятерых покойников — уже след. След, который обычно полиция избегала брать, потому что понимала, что дело это окажется безнадёжным.
Джеймс, в свою очередь, из доставучего проказника превратился в настоящую угрозу. И это знание было опасно для него тем, что клуб официально не был причастен к делам клана: Том постарался. Так всё и должно остаться. Названия клуба ни о чём не говорило: «Морсмордре» было слишком звучным, используемым в разных областях, словом — и это было единственной ниточкой, за которую можно было ухватиться. Поэтому частично он был спокоен и не стал ничего предпринимать, подступившись к Эвансу с другой стороны: переходя из открытого наступления в пассивное наблюдение.
Том около двух недель неотступно следил за ним при любой выпавшей возможности, постоянно живя с ощущением дежавю: Джеймс был ему чем-то смутно знаком. Однако столь отдалённо и едва уловимо знаком, что, казалось, он видел его в прошлой жизни, но никак ни в этой. И чем дольше он всматривался, тем тревожнее ему становилось: это чувство только прогрессировало, давая понять, что они явно где-то встречались раньше. Только вот где и когда — было отнюдь не понятно.
А потом совершенно случайно проходящая мимо него клиентка споткнулась, выплеснув на скучающего за столом Эванса коктейль, — удивительно, но к этому Том не имел ни малейшего отношения. Жидкость намочила волосы и заляпала очки, а пока женщина шумно извинялась, Джеймс приспустил оправу, изнутри вытирая салфеткой стёкла. Тогда Тома будто током шибануло: он в одно мгновение понял, насколько сильно вляпался.
Это было похоже на грёбаное озарение. Да настолько неожиданное, что он отменил намеченное на вечер шоу. Что ж, Том и правда был безмозглым идиотом, раз, как и все — наверное, вся страна, — повёлся на подобный маскарад.
В свою защиту он мог лишь сказать, что не только очки искажали чужую внешность, но и совокупность отдельных черт образа — Том его никогда не видел таким, поэтому и не признал сразу. Теперь же он ощущал себя полным дебилом, коими в детстве называл людей, которые не признавали в Кларке Кенте знаменитого Супермена из-за каких-то очков. А ведь столь же нелепой оказалась ситуация, в которой он не рассмотрел за этими толстыми стёклами Гарри Джеймса Поттера, ведь лицо-то не изменилось.
Теперь же, когда хорошенько его рассмотрел, Том никак не мог понять, что могло понадобиться ручному психопату ведомства от него: он не входил в категорию людей, за которыми тот охотился. А главное — едва совершеннолетний мальчишка — сопляк, — как он предполагал, оказался вполне взрослым мужчиной, старше его на четыре года. И это, надо сказать, его смутило — что оказалось полной неожиданностью. Том всегда полагал, что смущение и он — вещи абсолютно несовместимые. Но, разумеется, то, что творилось у него в душе, там и оставалось, никоим образом не просачиваясь на поверхность.
Что до Гарри Поттера, то о нём знали все и буквально всё — малыш мелькал в прессе едва ли не с пелёнок. Однако причиной этому стало весьма трагическое происшествие: Лили и Джеймс Поттеры стали очередной жертвой охотившегося на пар серийника по прозвищу «Хвост». Ребёнка он или не заметил, или же тот его просто не заинтересовал — что так и осталось тайной, потому что ни сам Хвост, ни следственное управление ни делало никаких заявлений, — но трёхгодовалого Гарри обнаружили на второй день, когда соседка через окно заметила измазанного в крови малыша, малюющего той же самой кровью по стенам, и вызвала полицию.
СМИ моментально оживились, подав во всей красе детали нашумевшего дела. И чем трагичнее всё звучало, тем сильнее они вгрызались в такой лакомый кусочек — и даже публичное обращение правоохранительных органов не поубавило пыл, напротив, писаки активнее зашевелились.
В тот момент Гарри Поттер стал печально известным «Мальчиком, который Выжил».
Ему сочувствовали, его жалели, даже учредили фонд «Ордена Феникса» для пострадавших от насилия детей, сделав семилетнего ребёнка его лицом.
Тому же о его существовании стало известно много позже: когда тринадцатилетний мальчик нашёл убийцу своих родителей — то, на что были не способны органы столько лет. Как он это сделал, для простых смертных, питающихся с руки вездесущих масс-медиа, оставалось загадкой. А те за неимением фактов спекулировали одними лишь предположениями и слухами. В тот момент для Гарри Поттера всё переменилось: некоторые издания называли его юным гением, другие же шептали, что он чудовище, третьи — предрекали прекрасное будущее в органах правопорядка, четвёртые же — место в местном отделении психбольницы. У него брали нескончаемые интервью, его приглашали на разные ток-шоу, он становился главной темой теледебатов, где обсуждали возможное влияние увиденного на неокрепшую психику ребёнка. К этому цирку присоединялись откуда-то взявшиеся свидетели, соседи, знакомые семьи, школьные друзья, учителя Гарри — и всем было что о нём рассказать.