Боль её признания пронзает меня — поглощает, разбивает. Я не могу дышать. Я хочу рассказать ей, как она спасла меня — или, правильнее сказать, спасает. Что она единственная, кто делает это всё стоящим того, чтобы продолжать, но она уже попросила меня остановиться. Она попросила меня отпустить её — кто я такой, чтобы отказывать ей хоть в чём-то?
Её прикосновения полны нерешительности — дрожащими пальцами она поднимает моё лицо. Мне невыносимо тяжело смотреть ей в глаза, и я не отвожу взгляда от её губ, которые нависают над моими.
Это сломает меня.
К чёрту. Всё равно всё сломано.
Я позволяю ей быть так близко, позволяю ей поцеловать меня. Я бы не попросил ничего, что она не может себе позволить дать. Её губы голодно прижимаются к моим. Мои руки сжимают её талию, притягивая ближе — хочу запомнить ощущение её прижимающегося тела. Жаль, что я не могу запереть её здесь со мной. Я чувствую соль наших слёз на её губах, и думаю о том, чувствует ли она вкус наркотиков на моих. Мне слишком тяжело осознавать, что она плачет, когда мы целуемся в последний раз.
Когда она отстраняется, я упираюсь взглядом в пол. Мне слишком стыдно поднять глаза и увидеть всю ту боль, которую я причинил ей. Она целует меня в щеку, в лоб, но я всё ещё не меняю своего сгорбленного положения. Мне больно. Это поражение.
— Прощай, Малфой, — она уходит. Её слова остаются на моей коже. И они ощутимы. Цепляются за моё тело. Чёрт. И я всё дальше падаю в пропасть, из которой всю свою грёбаную взрослую жизнь пытался выползти.
На несколько мгновений я позволяю горю захлестнуть меня. Позволяю диким рыданиям вырваться наружу. В конце концов, они стихают, грохочущие волны превращаются в тихих ласточек, покидающих мою грудную клетку.
Не колеблясь, я подношу пузырёк к лицу дрожащей рукой.
========== 13. Потерявшийся во времени ==========
This may be the last sunset I’ll see
So I’ll take it in, I’ll take it in
This may be the last air that I’ll breathe
So I’ll breathe it in, I’ll breathe it in
NF — Lost in the Moment
***
Следующие дни тонут в своей бессмысленности. Они разбиты и размазаны — я не могу понять, когда кончаются одни сутки и начинаются следующие.
Я падаю в обморок везде, где только можно, и понимаю, что скучаю по своему чердаку в Норе. Это та ещё дыра, но, по крайней мере, я точно знал, где очнусь утром. Однажды я просыпаюсь в Мэноре и голыми руками разношу комнату. Мамин фарфор? К чёрту! Без жалости бью на мелкие осколки, отчего руки покрываются глубокими порезами.
В другой раз я просыпаюсь в туалете «Дырявого котла», прижавшись лицом к фарфоровому унитазу. Не успевая оценить всю мерзость ситуации, я выплёскиваю в унитаз желчь, которая, ударяясь о воду, брызжет каплями обратно на лицо.
Не страшно. Небула забирает отвращение и прочие тревоги. Если я начинаю скучать по ней — решение простое. Если я слишком много думаю — средство под рукой. Ответ всегда — Небула. Головой я понимаю, насколько опасно то, как легко я вернулся к своим вредным привычкам. Но плевать.
Я не хожу в магазин, даже не возвращаюсь в квартиру. Бледное, разочарованное лицо Джорджа только разозлит меня, поэтому лучше просто держаться подальше.
У меня катастрофически мало флаконов, а карманных денег ещё меньше. Нужно заскочить в Гринготтс, но противная жила на моей шее словно кричит на меня и требует дозы. Всё в этой зависимости чертовски злое, тёмное и всепоглощающее. Я облокачиваюсь на кирпичную стену банка, чтобы просто почувствовать опору.
Вот что странно в кайфе — приходящее онемение пугает и успокаивает одновременно. Я будто лежу под водой и не могу заставить себя надолго вылезти на воздух, чтобы снова вздохнуть — дрожь сразу сотрясает моё тело, тошнота возвращается, и мне снова приходится нырять под воду.
Тревожно озираясь, я вхожу в Гринготтс. Всё кажется слишком громоздким — гоблины на высоких стульях и колонны, богато украшенные статуями, чьи пустые каменные глаза следят за каждым моим шагом.
Я нервно провожу рукой по своим сальным волосам и подхожу к первому попавшемуся гоблину за кассой — маленькое существо пугается, когда замечает меня. Скорее всего, я первый Малфой в этом столетии, решивший воспользоваться обычной кассой, а не частным консультантом, работающим со счетами почётных клиентов.
— Могу я вам чем-нибудь помочь? — хрипит он со своей высокой стойки.
— Хочу снять наличные. Малфой, — я обхватываю себя руками, чтобы побороть холод, исходящий от мраморных стен.
— Вашу палочку, сэр, — глаза гоблина сужаются за очками-полумесяцами, и он тянет ко мне свои морщинистые пальцы. Меня охватывает паника, и я не знаю, паранойя это или интуиция, но отступаю от стойки, бросая суровый взгляд на мелкого сотрудника банка. — Сэр, такова политика.
— О чём вы говорите? — обвиняю я, нервно оглядываясь через плечо.
— Сэр? — его маленькие чёрные глаза широко раскрываются, и я тянусь за своей палочкой, но совсем не для того, чтобы вручить её ему. Я чувствую на себе десятки глаз, и клянусь, что сейчас запущу заклинаниями во всех до единого.
Вытащив палочку, я направляю её на гоблина, пытающегося выхватить моё единственное оружие, а затем на каждого ублюдка, который осмеливается даже смотреть в мою сторону. Я пытаюсь вспомнить заклинание, когда слышу чей-то шёпот:
— Авроры уже в пути.
В горле пересыхает. Я отшатываюсь назад, падая на задницу и ударяясь ладонями о кафельный пол.
— Нет-нет-нет-нет, — бормочу я, поднимаясь. Вокруг меня раздаются звуки аппарации, и я сливаюсь с толпой, пытаясь вспомнить, как трансгрессировать. Мне просто нужна Небула, и тогда моя голова перестанет так разрываться. Мне станет лучше.
Проталкиваясь через толпу в Косом переулке, я снова и снова падаю на колени.
Почти на месте.
Почти Лютный.
Глаза слезятся от света. Начинается ломка. Меня тошнит у лавки Олливандера — я цепляюсь ногтями за каменную стену, пока желчь выплёскивается из живота на гравий.
Повсюду люди, они шепчутся и показывают на меня, словно я животное. Потеряв равновесие, я бьюсь щекой о брусчатку и мысленно переношусь в цирк.
Однажды мама взяла меня с собой — мы сидели на самых лучших местах, ели самые лучшие сладости, смотрели на волшебных зверей и акробатов, на яркие кружащиеся цвета, которые казались моим юным глазам нереальными. Другой вид кайфа.
Ближе к концу представления из-за задрапированного красного занавеса выкатили гигантского нунду. Клетка, в которой он сидел, была настолько детально продумана, что я восхищался тем, какой у него красивый дом, если это можно назвать домом, конечно. Но тут же укротитель направил на него палочку, выкрикивая заклинание, и я вздрогнул, когда дикий рык наполнил купол цирка.
Теперь это животное я. Все таращатся, пока я страдаю под властью своей укротительницы — зависимости — которая диктует мне правила жизни.
Я прихожу в себя, когда грубая рука сжимает ворот моей мантии, дёргает наверх, пока мои ослабшие ноги не оказываются на земле. Но я падаю снова, и резкая боль рассекает мой позвоночник.
Пытаюсь выговорить невнятные ругательства.
— Свяжи его, — над головой звучит знакомый голос, и я прищуриваюсь, в попытке узнать его обладателя.
Поворачиваю голову назад, и взгляд упирается в рыжие волосы.