— Я постараюсь.
***
Прошло уже почти три недели с тех пор, как я вернулся в свою квартиру. Сегодня я стою перед гигантским фиолетовым зданием и смотрю на уродливое движущееся лицо близнеца Уизли на витрине. Руки дрожат.
Позади меня раздаётся хлопок, и я чуть не подпрыгиваю от неожиданности.
— Тебе нужна палатка? — весёлый голос Джорджа звенит у меня в ушах.
— Что?
— Ну, ты так долго стоишь здесь, что я подумал, может быть, тебе стоит подумать о ночлеге, — он обходит вокруг, внимательно глядя на меня сверху вниз. — Как детоксикация?
— Ад, — отвечаю я, не задумываясь ни секунды. — Я… — сглатываю комок стыда в горле. — Мне очень жаль. Я…
— Я знаю, — наши взгляды встречаются. Его голубые глаза, на моё удивление, не искрятся гневом или раздражением.
— Можно мне вернуться на работу? — бубню сквозь сжатые губы. Я мог бы развернуться и отправиться в центр города. Мог бы гордо прошествовать в «Малфой Энтерпрайзис» и занять свой огромный угловой кабинет с дико красивым видом. Но я не хочу туда. Я хочу быть здесь.
— Ты никогда её не терял. Боже, ты хоть представляешь, сколько раз бы мне пришлось уволить Фреда, если бы какая-нибудь пьянка считалась достаточным основанием потерять работу? — он качает головой, грустно улыбаясь. — Но это твой последний шанс, приятель. Снова появишься в хлам, и тебе конец. Уговор? — твердит он, приподнимая брови. Могу сказать, я сильно недооценил количество важных людей в моей жизни.
— Да, — киваю я. — Спасибо.
— А, забудь, — он привычно хлопает своей сильной ладонью по моему плечу. — Ты ещё найдёшь способ отплатить за мою невероятную доброту и щедрость. Например, закроешь магазин в эту субботу… или каждую субботу до конца моей жизни. Ну, ты понял, — его глаза озорно сверкают, а губы трогает улыбка.
— Так уж случилось, что мои субботы в обозримом будущем свободны.
— Никогда бы не подумал, — ухмыляется он. — Вперёд, твои увлекательнейшие документы заждались! — надменно кричит он и, развернувшись, аппарирует.
***
— Расскажите мне о ваших отношениях с матерью.
По спине пробегает холодок, соизмеримый с холодом айсберга в открытом океане.
— Моя мать умерла.
— Какой она была, когда вы были ребёнком?
— Она была… — я упираюсь локтями в бёдра и провожу ладонями по лицу. — Всё было прекрасно.
— Не могли бы вы мне рассказать о ней поподробнее? — Бреннер вздёргивает подбородок. А я перестаю дышать.
— Она была очень красивой. Очаровательной и жизнерадостной. Все, кто встречался с ней, влюблялись в неё, а она просто… да как будто даже воздух вокруг неё был… аристократическим.
— Вы только что описали, как люди видели её. Как складывались ваши отношения? Вы были близки?
Я открываю рот, собираясь что-то сказать, но слова застревают в горле:
— Я не знаю.
— Не знаете?
По правде говоря, моя мать была самым близким мне человеком из всех, кого я помню до войны. Ну, скорее, она была самой доброй или, скорее, наименее жестокой… но близкой ли? Точно не ближе Молли. Или Грейнджер.
— Она просто… была, — пожимаю плечами я.
— Вы приходили к ней с повседневными проблемами? С серьёзными проблемами?
— Нет, — отвечаю я, качая головой.
— Как думаете, почему?
Его вопросы наводят на размышления и утомляют, но я всё равно чувствую себя обязанным ответить. Произнося эти вещи вслух, я, кажется, исцеляю небольшую внутреннюю трещину. Этого недостаточно, чтобы заполнить пропасть, но уже что-то.
— Не думаю, что ей было до этого дело, — отвечаю я после нескольких минут молчания.
— Она была вашей матерью — заботилась о вас, ухаживала, растила. Почему вы думаете, что ей было всё равно?
— Ну, просто ей явно было всё равно, — смеюсь я. — Судя по тому, сколько раз эта женщина смотрела, как меня пытали, я думаю, ей было фиолетово.
Бреннер царапает несколько длинных заметок в своём блокноте:
— Значит, вам было всё равно, когда мисс Грейнджер пытали у вас на глазах?
Блять.
— Что? — раздражённое шипение вырывается из груди.
Он смотрит на меня поверх толстых очков:
— Ну таково ваше убеждение. Если вы смотрите, как кого-то пытают, и ничего не делаете, то вам всё равно?
— Не понимаю вопроса.
С его губ срывается измученный выдох:
— Вам было всё равно, когда мисс Грейнджер пытали в вашей гостиной?
— Конечно, нет, — фыркаю я. — Что за вопрос?
— Почему вы не думаете, что ваша мать могла чувствовать то же самое?
— Она бы что-нибудь сделала.
— Тогда почему вы не сделали?
— Почему я не сделал что?
— Почему вы ничего не сделали тогда? — этот вопрос ставит меня в тупик. Не могу разобраться в сценариях, которые крутятся у меня в голове. Понимаю, что они схожи, но не могу их связать.
— Меня бы убили, если бы я что-то сделал…
— Может быть, вашу мать убили бы тоже, — пожимает он плечами.
— Я был её сыном, — слова в прошедшем времени затрагивают что-то тяжёлое и разбитое внутри меня, к чему я на самом деле не хочу приближаться. Но это ранит в любом случае.
Он закрывает блокнот, кладёт его между бедром и стулом и тихо обращается ко мне:
— Я никогда не встречался с вашей матерью и не могу говорить ни за неё, ни за её мотивы. Но я буду немного откровенен, может быть, не совсем непрофессионален. У меня есть дочь, — он оглядывается через плечо и указывает на фотографию на полке позади стола. Девочке года четыре, прямые каштановые волосы и глаза, как у отца. — Ты чувствуешь новый вид любви, когда речь идёт о твоём ребёнке. Это удушающе, освобождающе и всепоглощающе. Есть всего несколько вещей, которые я не хочу никогда представлять, одна из них — как моя прекрасная малышка снова и снова терпит Круцио, — его зубы впиваются в нижнюю губу, а челюсть начинает дрожать. — Но оставить её? Умереть и никогда не узнать, что она оправилась после этой пытки? Что двигалась дальше и выжила? Думаю, это было бы ещё хуже. Может быть, ваша мать не смогла вынести мысли о том, чтобы оставить вас? — у меня пересыхает в горле, и я отрицательно качаю головой. — Ну, всё же, по-моему, вы начинаете понимать.
— Эм, может быть.
Он улыбается мне в ответ:
— Становление родителем меняет многое. Заставляет надеяться, когда надежда уходит. Нет ничего сильнее родительской любви. Ничего. Это невозможно понять, даже если вы уже стали родителем. И мне очень жаль, что вы были разочарованы поступками вашей матери.
***
Не успеваю оглянуться, как снова наступает воскресенье. Я сижу на своём маленьком дорогом диване, смотрю на букет роз и потею так, будто только что отыграл на чемпионате мира по квиддичу.
Каждая часть моего тела дрожит или дёргается. Я ни хрена не хочу идти. Я не готов. Я был в больнице всего неделю назад. Но Молли позвала, а от приглашений Молли просто так не отказываются.
Мои мысли прерывает тихий стук.
Я нервно подхожу ко входу в квартиру. В приоткрытой на несколько дюймов двери моему взору предстают рубиновые кудри, собранные в узел. Что-то высматривает в коридоре.
— Молли? — спрашиваю я, полностью открывая дверь. Она поворачивается ко мне лицом.
Видеть её в этом коридоре чертовски странно. Засыпанный мукой фартук на простеньком платье смотрится нелепо вне Норы. Я улыбаюсь её серьёзному выражению лица.
— Невежливо не приглашать меня войти, — ворча, она проходит мимо меня в квартиру и оценивает мой интерьер с брезгливым выражением лица. — Кто декорировал квартиру?
— Кое-кто из Мэнора, — пожимаю плечами.
— Слишком претенциозно, — фыркает она, тыча пальцем в моё кресло.
— Может быть просто я немного претенциозен, — тихо смеюсь, и она с улыбкой оглядывается через плечо.
— Это точно. Они для меня? — указывает на букет цветов на столе.
— Да.
— Ты собирался прийти сегодня вечером? — она переставляет мои книги по цвету или размеру, пока не могу понять, по какому конкретно принципу.