— И вам, доктор Бреннер.
— Мне всегда казалось, что слово «доктор» несколько претенциозно. Не стесняйтесь называть меня по имени, — любезно предлагает он, выгибая брови, когда я переступаю порог.
— По-моему, вы никогда не называли мне своего имени.
— О, — усмехается он про себя. — Гарольд. Гарольд Бреннер, но можно просто Гарри.
Кровь отливает от щёк.
— Да вы издеваетесь надо мной, — обвиняю я, уставившись на его бледно-зелёные глаза за грязными очками и растрёпанные тёмные волосы.
— Эм, нет. Просто Гарри, — пожимает он плечами.
— До свидания, Бреннер, — хмурюсь я. — Счастливого Рождества.
***
Косой переулок стал для меня слишком тесным. Призраки моей зависимости и лохматая работница книжного бродят где-то по брусчатке. Я не могу находиться здесь. Вместо этого я начал исследовать магловский район вокруг офиса Бреннера.
Здесь, в этом тихом уголке мира, я снова могу дышать. На прошлой неделе я наткнулся на причудливую маленькую кофейню за углом, и она стала моим новым любимым убежищем. Ничего подобного нет в волшебном мире — гигантские мягкие кресла и причудливые картины на стенах.
Я ныряю внутрь, стряхивая снег с плеч и ледяную грязь с ботинок. От тепла кровь приливает к моим щекам, и я подхожу к захламлённой стойке.
— Мой парень! — кричит бородатый бариста из-за стойки. Сегодня он в голубой футболке, на предплечьях виднеются татуировки, тёмные волосы скрыты под широкополой шляпой, которую он носит большую часть времени. — Что пьём сегодня?
Глядя на красочную доску меню, я мысленно отмечаю четыре напитка, которые уже пробовал, и выбираю другой:
— Давай сделаем карамельный макиато.
Эдгар хлопает в ладоши и весело тычет в меня пальцем:
— Уже в процессе!
Он слишком счастлив для своей работы. Как он может получать такое удовольствие от приготовления напитков каждый день за мизерную плату? — но каким-то образом ему это удаётся.
Я кладу на стойку несколько магловских монет, не обращая внимания на улыбающуюся мне молодую девушку, и сажусь в кресло у окна, держа дымящуюся чашку.
Я сделал своей личной миссией изучение всего меню, и, хотя американо стал ещё одной горькой ошибкой моего недавнего прошлого, новый напиток восхитителен.
Я вытаскиваю пергамент из брюк и осторожно разворачиваю его. Все мои грехи изложены на крошечном клочке бумаги.
Мадам Розмерта
Кэти Белл
Пэнси
Гойл
Крэбб
Снегг
Дамблдор
Молли
Джордж
Рон (блять, серьёзно?)
Поттер
Грейнджер
Я чуть не подпрыгиваю, когда в маленьком кафе раздаётся громкий голос, и оглядываюсь в поисках волшебника или волшебницы, использующих чары усиления. Вместо этого, вижу бородатого бариста, стоящего на небольшом возвышении. Он подносит ко рту маленькое чёрное устройство, которое проецирует его голос на всё пространство кофейни.
— Привет, привет, — Эд улыбается в зал. Здесь немного оживлённее, чем обычно. Мои глаза останавливаются на нескольких нервных маглах, вцепившихся в блокноты или музыкальные инструменты. — Добро пожаловать на ещё один вечер открытого микрофона в «Грязном Молоте». На случай если ты ещё не был у нас — это что-то вроде свободной сцены. Мы проводим такие вечера раз в месяц, лист для регистрации вы найдёте на стене. Давайте начнём, — Эд делает паузу, чтобы прочесть что-то в своём блокноте. — Бонни Гектор.
Миниатюрная девушка, нервно грызущая ногти, подпрыгивает на стуле. Она примерно моего возраста. Бонни осторожно достаёт гитару из футляра и подходит к трибуне, тихие аплодисменты приветствуют её, когда она прислоняется к стулу позади микрофона, или как там эту штуку назвал Эд.
Я не могу оторвать от неё глаз — дрожащие пальцы тянутся к инструменту, когда она делает один… два… три глубоких вдоха и погружается в мягкую мелодию, от которой волосы на моих руках встают дыбом. Есть что-то затягивающее в её низком, неземном голосе, когда она сама теряется в своей песне.
Похоже, маглы выстраиваются в очередь, чтобы выступить перед залом, полным незнакомцев, и, хотя их мотивы не имеют никакого смысла, в этом есть что-то чувственное и обезоруживающее.
С гордой, но слабой улыбкой она, наконец, смотрит сквозь ресницы в толпу, когда её награждают громкими аплодисментами, улюлюканьями и криками. С опаской я присоединяюсь к поздравлениям. Я всё ещё нервничаю, так как кто-то может узнать меня здесь, даже несмотря на то, что я одет как положено и веду себя соответственно.
Эд представляет следующего, и молодой человек большой комплекции с широкой улыбкой занимает табурет. Он уверенно подмигивает девушке в дальнем конце кофейни, но я замечаю, что его руки крепко сжимают блокнот, как спасательный круг. Перелистывая страницы, он начинает:
Чашка и вкусная пена,
Эспрессо и сэндвич с пашот,
Тёмной обжарки замена,
Двойной-одиночный шот.
Фраппучино, Мокаччино?
Маленький, большой и средний?
Латте, Мокко, Капучино?
С корицей, охлаждённый — летний?
А соевое вам добавить?
Без кофеина или с ним?
Температуру, жар убавить?
И что по шотам-то — один?
И как решить, какой напиток!
Голова кругом от этого веселья,
Избавьте от мук выбора и пыток,
Слишком сложный выбор бодрящего зелья.
Тихий ропот смеха прокатывается по толпе, и молодой человек смотрит на посетителей с озорной усмешкой на лице. Признаю, я ни черта не понимаю. Кажется, людям нравится, и поэт на сцене смеётся.
— Ладно, ладно. Это я развлекаюсь. — он ёрзает на стуле, хрустит шеей, переворачивает страницу и делает глубокий вдох. Я рассеянно отодвигаю от себя свой восхитительный карамельный напиток и, наклоняясь вперёд, упираюсь локтями в колени. Его поведение изменилось — самодовольство, которое было на его лице минуту назад, превратилось в серьёзность, давящую на его плечи.
Голоса у власти.
Они царствуют в своём тоталитаризме.
Они шипят и чинят напасти,
Но подают это в мирной призме.
Коварство, хитрость и контроль —
Всё для захвата и порабощения
Гуманность, как принято, на ноль,
А мы — марионетки без значения.
Болезненный рывок стягивает мою грудь, когда его текст эхом разносится по комнате. Как будто он говорит только со мной, и, хотя его слова, смешанные с замысловатыми паузами и дикой жестикуляцией, не всем понятны… для меня они точно имеют смысл.
Насытившись и успокоившись, голоса молчат,
Отсыпаются от опьянительного кайфа,
В своей бесчувственности они принадлежат
Покрытым слоем мрака тайнам.
И в их молчании случается момент,
Как вспышка яркая — мерцание.
Когда марионетки проснутся от легенд,
И к ним придёт свободы понимание.
А голоса молчат. Но время уж пришло!
Пора вставать с колен, ползти, царапаться, хвататься,
Ведь призрачное солнце, вдруг, взошло —
Приходит час на свет перебираться.
О, сладкий дух свободы, где ты пропадал?
От вдоха закрываются глаза, немеют скулы,
Мы продолжаем дёргать и цепляться за астрал,
Пока молчат и спят эти акулы.
Мы знаем, голоса молчат,
Но ведь они могут проснуться.
Будут давить, искать, копать.
Но снова нам не обмануться.
Флюиды дарят нам покой и исцеляют,
Свобода — чудо. Спасибо за тебя.
Но голоса уже внимают,
Они проснулись ото сна.
Они шевелятся и воют,
Они дают нам вновь понять,
Что возвращается неволя
И что вернут всем страх опять.
Глаза мужчины закрываются, и он продолжает читать по памяти.
Но свобода — это сила,
Она и задаёт нам верный курс,
Уверенность и мощь ослабят вилы.
Мы снова чувствуем свой пульс.
А голоса тихонечко тускнеют,
Хоть вовсе бой ещё не завершён,