— Потихоньку. Могло быть и хуже.
— Ты был всего лишь мальчишкой, — прищёлкивает языком и выпрямляется во весь рост, всё ещё едва доставая мне до плеча. Мои губы растягиваются в кривой улыбке. — Тебе просто нужен был кто-то, кто тебя бы слегка направил. Я знаю, что ты мог бы избежать всей этой неразберихи. Ты хороший парень, Драко Малфой, — её холодные руки сжимают мой подбородок. Я мысленно смеюсь над её совершенно неверным представлением обо мне.
— Я рад, что хоть кто-то так думает, миссис Флюм.
— Было грустно услышать о твоих родителях, — тихо произносит она. — Я их не знала, но… я очень тебе сочувствую, — пытаясь заблокировать всплывающие воспоминания, я сглатываю и твёрдо киваю ей. — Что ты будешь брать? Или выкупишь весь магазин?
— Не сегодня, — смеюсь я. — Вы сможете собрать для меня подарочную корзину? Всё самое лучшее.
Она тычет твёрдым пальцем мне в рёбра и усмехается:
— Все мои товары лучшие. Нужно к завтрашнему дню?
— Если можно.
— Для тебя всё что угодно, мой мальчик. Сегодня вечером корзина будет у тебя в квартире. Как будешь готов, подходи к кассе со всем, что тебе нужно, и я порадую тебя чем-нибудь новеньким.
— Спасибо, миссис Флюм. За всё.
Её тонкие, как лист бумаги, губы растягиваются в улыбке, и она кивает, исчезая в том же направлении, откуда пришла.
***
Визит в Сладкое королевство, не будучи целью сегодняшнего дня, на мгновение ослабляет тревогу о том, что будет дальше. Держа бутылку шоколадного вина и упаковку трюфелей в руке, я вытаскиваю из брюк пергамент и смотрю на первое имя в списке.
Мадам Розмерта
Чёрт побери, это будет полный провал. Тут уж ничего не поделаешь, но это будет пытка.
Я переступаю порог Трёх Мётел и стряхиваю снег с ботинок; мои глаза оглядывают паб и находят её, протирающую дальний край бара. Сердце бешено колотится, и я всерьёз подумываю о том, чтобы бросить всё и сбежать в Южную Америку.
Исцеление. Голос Бреннера повторяется в голове, как какая-то идиотская мантра, которая должна помочь пережить это кошмарное время моей жизни; как будто его план каким-то образом поможет мне снова жить спокойно. И сегодня — в сочельник — конечно, самое время выставить себя полнейшим идиотом, поэтому я тащусь вперёд, сминая большим пальцем целлофановую упаковку трюфелей.
Остановившись всего в нескольких футах от неё, я тихонько кашляю, стараясь не напугать, и Розмерта поднимает глаза, которые становятся жёстче, когда она осознаёт, кто стоит у её стойки.
— Добрый день, — вежливо киваю, в голосе чуть слышно дрожь.
— Что ты здесь делаешь? — её ледяная интонация пронзает меня насквозь.
Массирую переносицу и подавляю измученный выдох. Я успел произнести только грёбаное приветствие, и это уже худший момент в моей жизни.
— Я принёс вам вот это, — поджимаю губы и ставлю вино и трюфели на барную стойку, как будто они облегчат тот факт, что я когда-то подверг её непростительному заклятию.
— Зачем? — её лицо сильно морщится, бегло осматривая подарки, затем она кидает тряпку на стул, идёт ко мне, кладёт ладонь на угол стойки и пристально смотрит. — Ты их отравил?
— Нет.
Хозяйка паба задумчиво медленно кивает:
— Объяснись.
Это как раз то, что я абсолютно не хочу делать. Я готов осыпать её подарками каждый день до конца её жизни, если это избавит меня от объяснений, какого хрена я здесь делаю.
Опускаю взгляд на блестящую деревянную отделку барной стойки и нервно облизываю губы.
— Я здесь, чтобы сказать, что я… — закусываю нижнюю губу. — Сожалею. Я хочу извиниться.
Розмерта запрокидывает голову и выдавливает несколько жёстких смешков. Когда она снова возвращает взгляд ко мне, её глаза наполнены слезами.
— Мерлин, неужели кто-то заставил тебя? Ты выглядишь как ручная кукла — будто кто-то притащил твоё тело сюда, засунул руку тебе в задницу и выдавливает слова.
Моя челюсть слегка отвисает от такого грубого сравнения, и с губ срывается порыв воздуха:
— Конечно, нет! Я просто пытаюсь извиниться, ради всего святого.
— Мне не нужны ни твои извинения, ни твоё дешёвое вино, — она отворачивается, идёт к бару и, качая головой, берёт в руки тряпку.
Что-то похожее на гнев рождается в моей груди, и я делаю несколько шагов по направлению к ней:
— Ну, вообще-то, я делаю это не для вас. Так что вам необязательно принимать мои извинения…
— В смысле? Какие извинения необязательно принимать тому, перед кем извиняются?
— Например, эти, — фыркаю я. — Слушайте, я вляпался в кое-какое дерьмо несколько лет назад, в котором пребываю до сих пор, это должно быть очевидно. Я очень стараюсь выйти из этой фазы своей жизни, и, к сожалению для нас обоих, мой психотерапевт считает, что я должен извиниться перед людьми, которых успел обидеть. Изощрённая форма пытки, которую, поверьте мне, я не пожелал бы и своему злейшему врагу. Но вот я здесь. Извиняюсь, как грёбаный пуффендуец, так что, пожалуйста, избавьте меня от своей агрессии и примите извинения и подарки — уверяю вас, и те, и другие стоят достаточно.
Она вздёргивает подбородок, и глаза за густыми чёрными ресницами, сужаются, глядя на меня:
— Мне не нужны такие подарки. Кто приносит вино бармену?
— Я думал, вы любите выпить, — пожимаю плечами. Почему она так жестока со мной? В конце концов, я приношу свои искренние извинения, и, положа руку на сердце, то было даже не самое ужасное из непростительных. Некоторые бы сказали — наименее ужасное из трёх.
— Ты можешь убрать со столов, помочь вытереть их и расставить стулья. А потом мы поужинаем, и ты расскажешь мне всё об этих извинениях, которые ты вроде бы приносишь, и о соответствующих прощениях, которых ты заслуживаешь.
— Но ведь сегодня сочельник, — в списке был ещё один человек, до которого я надеялся добраться сегодня вечером, но, думаю, это может подождать.
Она никак не реагирует на мои слова; возможно, знает, что мне некуда спешить, и кивает на несколько грязных столов позади меня:
— Начинай. И никакой магии. Ручной труд будет тебе полезен.
Мои ноздри раздражённо раздуваются, пока я снимаю шерстяное пальто, кладу его на барный стул и закатываю рукава безупречно сшитого и отглаженного белого пуловера.
Работа нудная, но не утомительная, и большую часть следующего часа мы оба работаем молча. Когда приходит время закрытия, она взмахивает волшебной палочкой, и на столе в середине бара появляются две картофельные запеканки и немного хлеба.
— Ну давай выпьем этого стоящего вина, которое ты принёс с собой, — она поднимает бутылку и внимательно изучает этикетку.
Я чувствую, как горячий румянец заливает мои щёки:
— Вообще, я не пью.
Она скептически смотрит на меня:
— Я не раз видела, как ты напивался со своими дружками до свинского состояния за столом в дальнем углу, Драко Малфой.
Моя челюсть сжимается:
— Внесу коррективы в своё предыдущее заявление: я больше не пью. Это уже доставило мне некоторые неприятности.
На её лице появляется понимание. Она кивает, ставя вино обратно на стойку, и призывает два сливочных пива.
— Безалкогольное, — бормочет она и подносит свой стакан к губам.
Интересно, чувство стыда для всех идентичное? Тяжёлое. Как горячее мокрое многотонное полотенце, давящее на плечи.
— Значит, ты держишься сейчас?
— Какое-то время держался… потом сорвался. С последнего срыва прошло тридцать пять дней.
— Хорошо, — она гоняет картошку по тарелке и кивает. — Хорошо.
— Я, правда, очень сожалею, — повторяю снова. Хотя на этот раз не уверен, говорю это для себя или всё же для неё — я просто знаю, что она этого заслуживает.
Она с обвиняющим взглядом тычет в меня вилкой:
— Ты никогда — нигде — ни в кого больше не запустишь непростительным, ты меня понял?
— Да.
— Отлично, — ворчит она и начинает есть, задавая мне более простые вопросы и, подобно миссис Флюм, приносит соболезнования по поводу смерти моих родителей. Я замечаю быстрое подёргивание в шее, но это совсем не то, что было с Блейзом в моей квартире. Используя формулировки Бреннера: это не триггерит меня. Нет, я чувствую себя спокойно, как после прочтения тех стихов в кофейне.