Напряжение в груди возрастает. Оно тёплое и незнакомое. Я не знаю, зачем Молли дарит мне ещё что-то, когда она уже подарила мне всё.
Я перевожу взгляд на конец стола, где сидит Грейнджер, и замечаю, что её глаза прикованы к моим рукам. Тяжело вздрогнув, она отрывает взгляд и рвёт лежащую перед ней упаковку.
Поскольку мне больше некуда смотреть, я сверлю взглядом подозрительный свёрток на столе передо мной. Что, чёрт возьми, могла купить мне Молли Уизли?
Пока все остальные воркуют над своими подарками, я осторожно рву обёртку моего. Взгляд упирается в грубую вязаную ткань с большой буквой «Д». Хмуря брови, я поднимаю вещицу и вижу грёбаный джемпер. Это самый уродливый джемпер, который я когда-либо видел, честно говоря. Но когда мои глаза пробегают по нарядам сидящих за столом, я понимаю всю его значимость.
Пытаюсь избавиться от комка в горле.
Дурацкий джемпер.
— Ну как? — Молли нависает надо мной, её глаза искрятся возбуждением, и я, чёрт возьми, не могу сказать ей, насколько этот подарок важен для меня. Может быть, когда-нибудь я смогу это выразить в полной мере, но не сегодня. Я одариваю её застенчивой улыбкой. — Примерь его! Я должна была угадать — ты не такой крупный, как мои старшие мальчики, и ниже близнецов… — стол замолкает, и я вспоминаю, что это их первое Рождество без Фреда. Я не могу разделить их боль, но… чувствую её. Я чувствую это по тому, как они отводят глаза, по тому, как они ёрзают на своих стульях.
Молли прочищает горло после нескольких минут напряжённого, неловкого молчания:
— Ну что, Драко?
Мои глаза опускаются к отвратительному свитеру бледно-зелёного и тускло-серого цветов.
Сделай это для Молли.
Я стягиваю джемпер и заменяю его колючим свитером, царапающим шею. Щёки заливает горячий румянец, когда я смотрю в глаза Грейнджер, на лице которой играет восторженная улыбка.
Только подумать — сижу в Норе на Рождество в грёбаном джемпере от Уизли.
Что бы сказала мама?
***
По дому разносятся тихое жужжание и довольное щебетание, которые, кажется, перетекают из комнаты в комнату. Почти вся семья расположилась в гостиной: Молли и Артур греются в креслах у камина, Поттер обнимает Джинни в нише у окна, глядя на снег, собирающийся на садовой скамейке, и он даже одаривает меня почти дружеской улыбкой, когда я прохожу мимо.
Я нашёл самое тихое место, и уселся, держа кружку с чаем в руках. Мой слух напрягается, когда знакомая мелодия привлекает моё внимание. Я лениво пробираюсь в заднюю комнату — она завалена всякой ерундой: старые часы, давно уже оттикавшие своё, выцветшая одежда, и среди прочих забытых вещей стоит книжный шкаф, набитый книгами, которые не стоит читать. В углу пылится потёртое пианино, его верхняя часть завалена всякими безделушками. Гермиона сидит на лавке, её длинные пальцы перебирают клавиши в мелодии, которую я помнил давным-давно.
Мои брови дёргаются вверх. Во всём, что меня в ней удивляет — это получает золотую медаль. Она играет Канон Пахельбеля, и это прекрасно. Его плавность и мелодичность делает произведение одним из моих любимых — музыка, которая не требует аккомпаниатора, но точно усиливается им.
Я подхожу ближе, наблюдая за тем, как двигаются её пальцы.
С быстрым вздохом сажусь слева от неё, замечая, как она слегка сжимается, когда мои руки находятся в такой близости. Мои пальцы поднимаются и легко подстраиваются под её, и вскоре мы играем вместе.
Я заставляю себя сосредоточиться на клавишах — хотя уверен, что мог бы сыграть обе партии с закрытыми глазами, — я почти чувствую, как её щёки расплываются в улыбке, когда наши пальцы сталкиваются, а плечи слегка соприкасаются.
Мелодия звучит изумительно. На общем дыхании мы доводим произведение до прекрасного конца, последний аккорд эхом отдаётся в тихой комнате в глубине Норы.
Тишина тянется и оглушает. Она тяжела и полна слов, которые остались невысказанными, и как раз тогда, когда я думаю, что это слишком тяжело вынести, когда я думаю, что не выдержу ни минуты, не накрыв её губы своими и не сказав ей всё то, что моё тёмное сердце хочет, чтобы она услышала… её палец поднимается.
Она несколько раз быстро нажимает на высокую клавишу си, и я усмехаюсь — я бы узнал эту мелодию где угодно.
Да-да-дааа-да-да-да-да-да-да-да-да-да-да-да-да-да-да-да-да-да-да-даааа…
Мои губы кривятся в понимающей ухмылке. Язык бегло облизывает губы, а пальцы левой руки находят своё место октавами ниже для дуэта.
Душа и сердце Хоги Кармайкла.
Эта песня соединяет магловские и волшебные миры. Наши пальцы двигаются легко и оживлённо, а смешки звучат в унисон. Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на изгиб её скулы хоть на один момент. Её зубы впиваются в нижнюю губу, когда она борется с улыбкой, угрожающей расплыться по её щекам, и я с болью осознаю, как сильно скучаю по ней.
Момент резко обрывается, и я замираю, когда транс прерывается голосом Рона.
— Миона? На пару слов? — спрашивает он, и брови Грейнджер опускаются, когда она оглядывается через плечо.
— Всё в порядке, Рон?
— Нет, — говорит он и идёт к двери во двор.
— Извини, — бормочет она и следует за ним.
Мои глаза закрываются, я убираю руки с клавиш и кладу на бёдра. Я уже знаю, что этот придурок собирается сказать, и моя голова опускается в поражении. Напрягаю слух, чтобы подтвердить свои опасения.
— Что только что там происходило, Гермиона?
Она тяжело вздыхает:
— Я играла на пианино, Рональд…
— С ним?
— Да, вместе с Драко. То, что я играю с ним в дуэте, оскорбляет лично тебя?
— Да.
— Да? — её голос звучит громко, почти возмущённо. Я бы улыбнулся, если бы не был так смущён.
— Тебе действительно нужно, чтобы я перечислил список того дерьма, что он совершил? Пожирателя смерти и наркомана для начала маловато? Расистский мудак довершает сию картину?
— Довольно, Рональд! Он… он совсем не такой. И ты это знаешь…
— Чушь собачья, — выплёвывает он, и я вздрагиваю. Я чувствую ещё чьё-то присутствие в комнате, но не поворачиваюсь. Не хочу видеть, кто разделяет моё унижение.
— Остановись! — уже кричит она, и я чувствую, как моё горло сжимается оттого, как она защищает меня. Неужели она ещё ничему не научилась?
— Он просто мусор, Гермиона!
— Рональд! Я сказала, довольно! Ты не знаешь его так, как я; он больше не такой. Ты обещал, что не испортишь Рождество.
— Да, но ты же сказала, что не встречаешься с ним! Но выглядело всё так, будто ты чуть не поцеловала его, Миона.
Она мило фыркает, и я представляю себе, как в этот момент её нога, вероятно, топнула по снегу.
— Во-первых, я могу целоваться с кем угодно. Во-вторых, я вовсе не собиралась с ним целоваться. Мы друзья — вот и всё! — от её слов что-то сжимается в груди.
— Это не выглядит просто дружбой, Гермиона.
— Ну, я не знаю, что тебе сказать, Рональд. Мы друзья. Не больше, ладно? Ты не имеешь права говорить, с кем мне дружить или с кем целоваться, и ты не можешь отводить меня в сторону, чтобы говорить о моих друзьях такие вещи! Я никому не позволю так говорить о тебе…
— Не слушай его, — тихо говорит Поттер. Не разворачиваясь, я резко втягиваю воздух.
— Всё нормально, — говорю сквозь сжатые челюсти. — Он прав.
— Нет, не нормально. Он всё ещё пытается принять то, через что ему нужно пройти. Он пока не дошёл до части прощения. У него есть над чем работать.
— Уже поздно, — я поднимаюсь, толкая скамейку назад, и направляюсь к камину. — Передашь Молли, что я пожелал ей спокойной ночи и счастливого Рождества?
Сдвинув кустистые брови вместе, он смотрит на меня через свои старые очки и отвечает жёстким кивком.
Гермиона толкает дверь, взволнованная и возбуждённая, и мы на мгновение встречаемся взглядами, прежде чем зелёное пламя поглощает меня.
Комментарий к 18. Восстановление
Буду рада вашим мнениям) Как вам герои? Как ситуация? Цепляет ли история?)