— Достаточно, Драко, — Бреннер сжимает челюсти, и я понимаю, что захожу слишком далеко, но не могу остановить то, что он начал.
— Вы думаете, что знаете, кто такие монстры, но это не так. Пока один из них вас не вырастит, пока вы не поживёте с его хозяином под одной крышей и не увидите то, что видел я. Вы можете сидеть здесь со своими учёными степенями и научными методами и притворяться, что знаете всё, но вы не видели смерть, как её видел я. Вы не видели ни войны, ни горя — вообще ничего, что имеет значение. А если бы видели, то поняли бы, почему я не хочу об этом говорить.
— Я всё понял, ясно? Ваша жизнь была отвратительной, и несправедливо, что мир ждёт от вас большего, чем вы даёте ему. Но я ожидаю большего. Я видел эти трещины, над которыми у вас есть власть — они заживают, исцеляются. Ваш отец был монстром. Мне жаль, что он был таким, мне жаль, что ваше детство не было безопасным и что вы видели дикие ужасы в таком юном возрасте.
Я крепко зажмуриваюсь — гнев бурлит у меня под кожей. Я больше не могу дышать, чёрт возьми, и, хотя он говорит о заживлении трещин, я чувствую, как что-то в груди ломается.
— Это несправедливо! — кричу я, и мой голос срывается. Прячу лицо в ладонях, когда волны гнева, стыда и грёбаной боли обрушиваются на мои сгорбленные плечи. Несколько предательских слёз скатываются по лицу, отчего я рычу ещё громче.
— Это несправедливо. Вы меня слышите? Это нечестно, — голос Бреннера затихает, и мне удаётся снова взглянуть на него, хотя я весь дрожу. — Это несправедливо. Но это то, что у вас есть. Простите его.
Я мрачно усмехаюсь, потирая ладонями глазницы:
— Простить того, кто вовсе не нуждался в прощении?
— Ах, это самое трудное для всех. Учиться прощать, не получая извинений. Вот почему заглаживание вины является такой важной частью вашего выздоровления. Дайте людям прощения, и, давая, найдите его для себя.
Мой список в кармане обдаёт жаром. Знаю, ещё слишком много извинений нужно принести. Устало вздыхаю.
— А что, если я его не прощу? А что, если он этого не заслуживает?
Воображаемая тяжесть тянет меня вниз, и я хочу избавиться от неё; хочу освободиться и уйти, но я не уверен, кто я без неё. Кем бы я был, если бы у меня не было такого ублюдского отца и кипящей ненависти от пребывания с ним на одной стороне?
Бреннер смеётся и наклоняется вперёд, упираясь локтями в бёдра:
— Уверяю вас, он не заслуживает вашего прощения. Несмотря на то что вы думаете, это не для него. Что ему теперь с ним делать, когда он ушёл за занавес? Для него это не имеет никакой ценности. Он, вероятно, не дал бы и двух сиклей за это.
— Так почему же я должен мучить себя, прощая его?
— Потому что это нужно вам. Представьте себе, что, если эта тёмная бездна внутри вас не будет заполнена обидой и гневом? Что, если вы просто освободите его, отпустите всё это и используете энергию, которую вы отдали на ненависть к нему, чтобы полюбить себя? Прощение — это не забвение, и ничто никогда не искоренит травму, которую вы получили. Вам важно понять, что некоторые люди не способны на большее. Ваш отец был пленником обстоятельств, но он никогда не прибегал к возможности измениться. Вы тоже пленник, но вы здесь. Вы пытаетесь. Нельзя останавливаться.
Нельзя останавливаться.
Я повторяю это про себя, как мантру умирающего, ещё долго после того, как покидаю кабинет Бреннера.
Нельзя останавливаться.
Комментарий к 20. Это я
Часть о прощении отца лично для меня имеет огромное значение.
Так произошло, что недавно я сама столкнулась с ужасным предательством и не могла простить человека. Наверное, до сих пор не могу. Но каждый раз, когда во мне рождается ярость, я вспоминаю слова Бреннера, и мне становится легче. Я понимаю, куда нужно стремиться.
========== 21. Определённые вещи ==========
Something about you
It’s like an addiction
Hit me with your best shot honey
I’ve got no reason to doubt you
‘Cause certain things hurt
And you’re my only virtue
And I’m virtually yours
And you keep coming back, coming back again
James Arthur — Certain Things
***
Гробница Дамблдора слишком претенциозна. Мы с ним не были близки, но даже я знаю, что это, вероятно, было не в его стиле. Гигантский малиновый феникс, широко расправив огромные крылья, поднимается из полированного мраморного блока. Покажите мне того, кто это выбрал, у меня есть вопросы.
Здесь лежит Альбус Персиваль Вулфрик Брайан Дамблдор.
Руководитель. Учитель. Друг.
Любимый всеми. Не забытый никем.
Приносить ему цветы теперь кажется немного нелепым; возлагать умирающие цветы к могиле мертвеца — ещё более нелепым. На самом деле, всё в этом моменте кажется смехотворным. Он заслуживает моих извинений, как никто другой, но он никогда не услышит их, и мои попытки кажутся глупыми.
Чувство вины растекается по груди, разливается по всему телу, и от его тяжести, я, кажется, не могу даже поднять руку.
Ранний мягкий утренний свет отражается в пасмурном небе, а ветер слегка теребит мои волосы. Я глубоко вдыхаю свежий воздух, вспоминая о словах, которые мне не хотелось бы произносить. Забавно, но я не хочу говорить эти вещи даже перед его надгробием. Даже если никто не слышит моего позора, всё же есть что-то постыдное в том, чтобы сказать это вслух…
— Надо было послушать вас, — бормочу я себе под ноги, низко опустив голову. — Надо было воспользоваться всеми шансами, которые вы предлагали, и… — глубокий вдох, — мне очень жаль. Извините, что я так долго не мог этого понять. Теперь я знаю, что всё сделал не так… — не отрывая взгляд от хрустящих на снегу ботинок, я буквально чувствую, как слова застревают у меня в горле. Я всё ещё могу представить себе мерцающую синеву его глаз и то, как они становились чуть темнее, когда он разочаровывался во мне. — Я всё испортил.
Провожу ладонью по усталому лицу и со стоном поднимаю взгляд в безоблачное небо. Это не должно быть так сложно. Не должно быть так чертовски невозможно.
— Я буду стараться и стану лучше, директор. Простите меня. Снова.
Туго натянув пальто на плечи, я поворачиваюсь к опушке Запретного леса. Макгонагалл дала мне разрешение на посещение территории школы сегодняшним утром и инструкции по поиску Снегга, при условии, что я ничего не нарушу и не побеспокою студентов.
Камень под осиновым деревом — всё, что осталось здесь в память о Северусе Снегге. На плоской поверхности изображена зачарованная светящаяся лань, а прямо под ней выгравированы его инициалы.
Здесь, под покровом леса, всё кажется немного легче. Носком ботинка я убираю снег с его надгробия.
— Здравствуйте, профессор. Не уверен, что вы увидите, но поскольку вы всегда следили за мной при жизни, я предполагаю, что и при смерти вы продолжаете это делать. Если да, то не сердитесь. Я не хотел, чтобы всё пошло так плохо. Но именно поэтому я здесь. Именно поэтому прошу прощения у пары могил, которые меня не слышат. Я даже не знаю, с чего начать, — пожимаю плечами, закрываю глаза и начинаю с самого начала. — Извините, что я вёл себя как последний придурок, когда был ребёнком. И подростком. А теперь и взрослым. И простите, что вам пришлось убить Дамблдора.
Я не справился, и уверен, что Снегг тоже не счёл это лёгкой задачей.
— Я действительно сожалею об этом. Вы не должны были умереть с его кровью на руках, но… — слова стоят комом в горле, а горячие слёзы щиплют уголки глаз. — Спасибо, что сделали это. Я бы уже сгнил в Азкабане, если бы не вы. Вы не заслуживаете того, что с вами произошло, профессор. Надеюсь, вы обрели покой, где бы вы ни были.
Я вытираю своенравную слезу, бегущую по замёрзшей щеке. Губы сжимаются в тонкую линию, и давление в носовых пазухах сигнализирует, что мне лучше уйти, иначе я начну рыдать, как грёбаный пуффендуец.
— До встречи.
***
Жаркое пахнет просто божественно. Я не особо принимал участие в его приготовлении — Молли практически не позволяла мне ни к чему притрагиваться — но, если она разрешит мне взять на себя хотя бы часть авторства этого маленького шедевра, я возьму.