Свет утренней зари постепенно овладевал маленькой долиной, и на стенах домов играли теперь оранжевые отблески в тон цвету неба. «Это не затерянное в горах местечко, как ты полагал, – сказал ему внутренний голос, – это часть Обабы. Патрули очень скоро обнаружат трупы своих товарищей, убитых выстрелами, и, словно гончие, бросятся по твоему следу».
Он спустился к руслу реки и пошел по направлению к домам, воспользовавшись тропинкой, протоптанной на одном из берегов. Когда ему показалось, что он поравнялся с первым домом, он высунул голову и несколько мгновений разглядывал его. Затем продолжая продвигаться вперед, повторил это напротив всех остальных. Он спрашивал себя, который из них мог бы послужить ему убежищем; какой скрывает внутри Авеля, а какой Каина; какой мужественного и сострадательного человека, а какой подлеца. Но он добрался до конца долины, а сомнения его так и не разрешились. Не было никаких опознавательных знаков. Никому в этом местечке Бог не сказал: «Убей ягненка и окропи его кровью раму и притолоку своего дома, и тогда ангел, увидев у входа кровь, пролетит мимо». Без таких знаков, без минимальной гарантии все двери были опасны. «Даже если бы знак был, что бы это изменило?» – спросил он себя, смирившись. Патрули, которые выйдут на его поиски, будут безжалостнее, чем сам карающий ангел, они не оставят непроверенным ни одного дома. Кроме того, возможно, Бог не пожелает помогать ему, ибо он пролил кровь ближнего. Того, кто убил Авеля, звали Каином-, но какого имени заслуживает тот, кто убил Каина? Он остудил лицо речной водой. Мысли лихорадочно вертелись в его голове.
Возле последнего дома деревушки начинался подъем в гору. Сначала склон был пологим, покрытым лугами; затем он становился более крутым, трава уступала место отдельным деревьям, потом лесу, лесистой горе. Дон Педро пошел в эхом направлении, решив уйти как можно дальше. Однако ему захотелось бросить последний взгляд на долину, на ту дорогу, что привела его сюда. Но едва обернувшись, он сразу понял: он не будет продолжать свой путь, ему не хочется.
Он сел на камень и продолжал смотреть вниз. Пять домов селения были погружены в тишину, дарил покой. В трех из них имелись будки для собак, но было непохоже, что они заняты. У дома, следующего за старой мельницей, скребли землю куры. На участках возле следующих двух домов ходили овцы; рядом с последним, метрах в ста от того места, где он сидел, паслись две лошади. Обе были гнедой масти. А трава зеленая. Зелеными были и кукурузные поля, и огороды, и яблоневые сады, и леса, и далекие горы. Хотя на самых дальних горах зеленый цвет становился синим, темно-синим. Как небо. Потому что небо в этот рассветный час тоже было темно-синим, с оранжевыми и желтыми бликами. Из трубы одного из домов, третьего, пошел дым. Дым медленно растворился в воздухе. И солнце тоже двигалось медленно. Оно медлило, прячась за горами. Но вот-вот должно было взойти.
Дон Педро проверил обойму своего пистолета, чтобы удостовериться, что две последние пули на месте. Внезапно ему на ум пришел разговор, случившийся у него с доктором Коржаном в больнице Принс-Руперта: «Не исключено, что вы тоже склонны». – «Склонен к чему?» – «То commit suicide»-. Теперь тем не менее он хорошо знал, что в нем не было такой склонности. Он покончит с собой, как только солнце выглянет из-за гор, но сделает это из страха, из-за угрозы страдания еще более кошмарного, чем сама смерть. Он даже думать не хотел о том, как будут с ним обращаться товарищи убитых фалангистов, если схватят его. Он знал о пытках, которые применяли эти преступники; слышал, как рассказывали, что они ложками вырывают глаза или бросают людей на листы раскаленного железа. В сравнении с этим смерть от пули казалась благословением. Кроме того, в его смерти будет некая справедливость. В машине лежали трое человек, у которых он отнял жизнь. Он должен был заплатить за это.
Из последнего дома деревушки вышел юноша. Дон Педро проследил за ним взглядом и увидел, не слишком придавая этому значения, словно к тому времени пуля уже вошла ему в голову и это уже его душа наблюдала, как юноша направляется к лошадям, говорит с ними, гладит их и выводит из загона, чтобы отвести к речушке. Он вскочил на ноги, внезапно преодолев упадок духа. «Хуан!» – воскликнул он. Юноша не услышал его. «Хуан!» – вновь позвал он и побежал вниз по склону.
Пока не закончили строительство шоссе, которое вело к гостинице, он обычно ездил на лошади, всегда в сопровождении одного мальчишки. С тех пор прошло пять лет, и вот он снова перед ним. Теперь- это был светловолосый юноша, не очень высокий, но крепкий. «Идите к мосту и залезайте под него», – сказал он не моргнув глазом. Дон Педро вспомнил, что он всегда был очень серьезным. Однажды он назвал его «Хуанито», как ребенка. «Меня зовут не Хуанито, дон Педро, – возразил мальчишка. – Меня зовут Хуан».