Анхель проявил нетерпение: «Так что мне сказать Марселино? Ты берешься за работу или нет?» – «Сколько он собирается мне платить?» – спросил я «Столько же, сколько и мне». – «Сколько?» Сумма, которую он назвал мне в ответ, была очень большой. Я прикинул, что мне достаточно будет поиграть в течение двадцати вечеров, чтобы заработать деньги, необходимые для целого учебного года. Было совершенно очевидно, что полковник Дегрела всячески поощрял Анхеля. Как поощрял он и Берлино, отдав гостиницу в полное его распоряжение. Так или иначе оба оставались у него на службе. Листовки и надписи на стенах говорили правду: они были приспешниками, работали на военную диктатуру.
Я вновь произвел подсчеты. Ошибки не было. Если я буду играть на танцах на протяжении всего лета, мне не придется брать деньги у матери, чтобы отправиться в Бильбао для завершения учебы, которую я начал на ВТКЭ. «Оплата очень хорошая. Так что договорились», – сказал я. Анхель снова улыбнулся. Теперь это была гримаса ехидства. «А я-то думал, что ты идеалист и деньги значат для тебя меньше, чем для остальных смертных. Но теперь вижу, ты вовсе не Непорочная Дева».
Он собирался уже выйти из комнаты, но задержался в дверях. «Когда ты привезешь «гуцци»?» – «Зачем тебе это знать?» – ответил я. Я одолжил мотоцикл одному приятелю по ВТКЭ и вот уже несколько недель не имел о нем никаких известий. «А как ты собираешься добираться до гостиницы? На лошади?» – «Он в мастерской, – солгал я. – Нужно было пройти техосмотр». – «Тогда возьми старую машину». Он только что купил «додж-дарт» серого цвета, но «мерседес» по-прежнему стоял в гараже виллы «Лекуона» «Она мне не понадобится. Меня будет возить Хосеба», – сказал я. «Мэнсон?» Улыбка Анхеля вновь изменилась. Теперь она выражала презрение.
Хосеба, самый воспитанный из моих друзей в те времена, когда мы учились с Редином и Сесаром на лесопильне, теперь ходил с шевелюрой, доходившей ему до середины спины, и грязной бородкой, спускавшейся под подбородком до кадыка. Он имел обыкновение носить одежду, которая всегда казалась мятой, и курил папироски из ароматических трав, которые сам сворачивал. Своим прозвищем, Мэнсон, он был обязан убийце-хиппи, о котором с прошлого года часто писали газеты.
«Я его так не называю», – сказал я. Потом положил в сумку остававшиеся на кровати книги. «На какой это машине он будет тебя возить, позволь узнать». Я указал ему на окно: «Посмотри вниз и увидишь». Машина Хосебы, подержанный желтый «фольксваген», была припаркована напротив дома. «Кому могло прийти в голову купить машину такого цвета! – воскликнул Анхель, не отходя от окна. – Ну и друзья у тебя, Давид! Ну и друзья!» Эти слова сопровождались соответствующим выражением лица. Он искренне и глубоко вздохнул.
Мои друзья. Другим был Адриан, чей вид был еще хуже, чем у Хосебы Он почти всегда носил белые блузоны, доходившие ему до колен, или огромные свитера. Но люди относились к нему с пониманием. Они полагали, что эта экстравагантность обусловлена тем, что он горбат, – необходимо было скрывать деформацию спины.
«Надеюсь, у Мэнсона есть права, – сказал Анхель, отходя от окна. – В противном случае не езди в гостиницу на этой желтой машине. Даже не думай! Дороги не место для шуток». После бомбы, разрушившей памятник, на дорогах часто случались проверки. Анхель в чем-то был прав: дороги не место для шуток. На них были нацелены ружья и пулеметы, полицейские с недоверием смотрели на проезжавших по местечкам вроде Обабы. Особенно если это были молодые люди вроде Хосебы. «У него права с восемнадцати лет», – ответил я. «Ну, хоть что-то», – сказал Анхель, выходя из комнаты.