III
На смотровой площадке отеля обычно устанавливали маленькие подмостки со скамейкой и микрофоном, и, когда я начинал играть на аккордеоне, я оказывался совершенно один, изолированный от остальных; не в гостинице, не на площадке среди танцев, а как бы совсем отдельно, в стороне. Если при этом я еще надевал на голову шляпу, то впечатление было еще более сильным, и я чувствовал себя защищенным, укрытым от всех остальных. Это было словно возвращением в детство, когда я сидел на корточках между подпорками подмостков, грызя арахис и наблюдая за движением туфель – черные туфли, коричневые туфли, белые туфли – людей, танцующих под музыку Анхеля.
Люди собирались в гостинице к шести часам вечера. Молодые люди имели обыкновение стоять у перил смотровой площадки или на террасе кафе, куря сигареты и попивая куба-либре или джин-тоник; что касается девушек, то они спускались в сад и гуляли среди шпалер роз и клумб, чтобы уже ближе к семи часам пройти на танцы. Именно в это время я начинал играть легкие, ритмичные мелодии, и тогда все, и юноши и девушки, принимались кружиться и подпрыгивать в своих черных туфлях, коричневых туфлях, белых туфлях. В половине девятого наступал перерыв, а затем шло отделение медленных мелодий, таких как Черный Орфей или Маленький цветок. И тогда казалось, что двести или двести пятьдесят человек, танцующих на площадке, начинали сближаться и как бы уплотняться, пока понемногу, по мере наступления позднего вечера, не превращались в некую однородную массу, единое медленно движущееся тело.
Эта масса постепенно словно бы погружалась в сон – так в момент наибольшего равновесия застывает волчок. И тогда долина Обабы казалась спокойной и умиротворенной, и таким же спокойным и умиротворенным казался отель «Аляска». Часы показывали половину одиннадцатого. Тогда я выбирал какую-нибудь модную мелодию – летом 1970 года это был Казачок – и завершал ею танцы. Масса, это единое тело, встряхивалась, распадалась. Некоторые танцоры спешили домой; остальные оставались до самой ночи, кружась и подпрыгивая в своих черных туфлях, коричневых туфлях, белых туфлях.
Иногда я тоже будто погружался в сон, глядя поверх голов танцующих, поглощенный созерцанием пейзажа. Вначале долина Обабы была зеленой и свежей; потом, там, где горы и холмы словно охраняли маленькие, деревушки и отдельные домики, она становилась мягкой и нежной; а в самом конце, подходя к горам, обращенным в сторону Франции, казалась синеватой и бесплотной.
С наступлением темноты долина казалась более укромным местом, чем при свете дня. Загорались огни домов и поселков, и вся она заполнялась желтыми пятнами. Не прекращая игры на аккордеоне, я охватывал взглядом эти желтые пятна: сначала огни Обабы, потом лесопильни и сразу за ними – огни дома Вирхинии.
С моряком, за которого вышла замуж Вирхиния, в океане у Новой Земли произошел несчастный случай, и он уже более двух лет числился без вести пропавшим. Теперь она снова жила в своем домике у реки, на противоположном берегу от спортивного поля и, по словам моей матери, пребывала в подавленном состоянии духа. «Поскольку тела так и не нашли, считается, что траур не закончился. Поэтому она всегда ходит в черном или сером. Недавно я заговорила о том, чтобы сшить ей платье зеленого цвета, так она принялась плакать». У мамы, когда она рассказывала об этом, на глаза навернулись слезы.
Вирхиния теперь работала в кафе в новом квартале, и там я обычно видел ее, когда приезжал в Обабу провести конец недели или на какой-нибудь праздник. Как правило, я шел туда во время завтрака, когда кафе заполнялось клиентами, и сидел там, глядя, как она ходит взад-вперед – с булочками, с кофе – по другую сторону барной стойки. Наконец наступала моя очередь: она возникала передо мной и улыбалась мне. Особым образом – так мне, по крайней мере, казалось, – но как бы издалека, словно воспоминания о том времени, когда наши взгляды скрещивались в церкви Обабы, давно уже стали засушенными, цветами, картинками из прошлого. «Как там в Сан-Себастьяне, Давид?» Я что-то ей отвечал, и она приносила мне кофе или то, что я просил.
Были случаи, когда мы оставались в кафе вдвоем. Теперь у нее была очень короткая стрижка, и слегка волнистые волосы полностью открывали лицо: лоб, темные глаза, маленький нос, губы. Крестьяне Обабы сказали бы: «Вирхиния сейчас очень красивая». В таком же смысле, считая красоту состоянием, которое может как улучшаться, так и ухудшаться, я бы добавил: «Это правда, Вирхиния. Ты красивее, чем четыре года назад». Но я так никогда и не произнес этого. И ничего такого, что могло бы ей понравиться. Этому мешали образы, которые создавало мое воображение: судно терпит кораблекрушение; в комнате плачет женщина; звонит телефон и некий голос сообщает: «Тело все еще не обнаружено».