Я надел шляпу и направился к танцевальной площадке. Адриан поднял кверху чупа-чупс: «Помни. Перед перерывом – Казачок». – «Мой генерал, не желаете ли вы посвятить нас в свои планы?» – сказал ему Хосеба. «Нет. Можете уходить». – «А если мы дадим вам еще один чупа-чупс?» Адриан снова был занят чтением листка и не ответил. «Будем надеяться, что он не выкинет какой-нибудь номер», – шепнул мне Хосеба, когда мы вышли наружу.
День был удушливый, жарче всех предыдущих, и горы из-за тумана казались грязными, будто обсыпанными известью. Я устроился на подмостках, немного нервничая: я чувствовал себя не в уединенном месте и не скрытым под шляпой, а выставленным на обозрение всех юношей и девушек, пришедших на танцы. Я не знал, как Адриан будет раздавать листы, но его поведение в кладовке не предвещало ничего благоразумного. Я подумал, что, пожалуй, с этой шуткой по поводу Мисс Обаба мы слегка переборщили и что следовало бы прислушаться к словам Лубиса, советовавшего нам не смешивать разные вещи. Но маховик уже был запущен, и мне не оставалось ничего иного, как играть на аккордеоне.
Я несколько раз пытался отсрочить этот момент, но в конце концов около восьми часов вечера начал играть условленную пьесу: Казачок. К тому времени жара несколько спала, и на площадке собралось столько же людей, как обычно, около двухсот: одни – большинство – танцевали; другие – среди них были Паулина, Виктория, Сусанна, Маркизик и некоторые отдыхающие – пили прохладительные напитки и ели мороженое на террасе кафе.
Едва зазвучали первые ноты, все танцующие начали отплясывать на русский манер, а Убанбе вышел на середину площадки и стал подпрыгивать выше всех. На нем были огромные белые тапки, и он вел себя как первый танцор, подающий пример другим, когда все хором выкрикивали: казачок, казачок, казачок! Я посмотрел в сторону террасы. Маркизик предложил Сусанне сигарету. Но она ела мороженое и не приняла ее.
Пачка сигарет упала у Маркизика на пол, и кто-то принялся громко кричать. Убанбе тотчас побежал посмотреть, что происходит. Маркизик тоже побежал, но в противоположном направлении. Я перестал играть. Крики усиливались.
«Бык!» – крикнул кто-то. Однако причиной паники оказался ослик: прыгая и брыкаясь, как безумный, он пересек террасу и выскочил на площадку. На нем была надета сбруя с корзинами с обеих сторон. Листки бумаги, лежавшие в корзинах, взлетали на воздух и разлетались в разные стороны. Это был Моро. А человеком, влезшим на стул на террасе, чтобы лучше видеть все происходившее, – Панчо.
Моро впал еще в большее неистовство, когда люди разобрались в ситуации и постарались загнать его в угол, и я испугался, увидев, как он вслепую мчится к перилам. Если он упадет в сад, он сломает ноги или позвоночник. Ослик был спасен лишь благодаря силе Убанбе и нескольких его друзей. Они обхватили его за шею и заставили встать на колени. Убанбе крикнул: «Ему насыпали перцу под хвост! Принесите воды!» Принесли три бутылки воды и вылили на ослика.
«Ну и дураки же мы! У меня все внутри сжимается, когда я об этом думаю», – мрачным тоном пожаловался Хосеба. Мы закончили ужинать и продолжали сидеть за столом с Адрианом и Панчо. «По правде говоря, мне тоже жалко было Морито. Он обычно такой добрый и спокойный!» – сказал Панчо. Хосеба даже не взглянул на него.
Обеспокоенный тем, что Лубис за ним не пришел, Панчо пустился в объяснения и извинения: «Я сказал Адриану, что он сыплет Моро слишком много перца. Но он на это – никакого внимания, всю пачку высыпал. Вот я и говорю: кто теперь заставит этого осла подняться завтра утром в горы? По мне, так не похоже, чтобы сзади у него теперь все чисто было. Ну-ка что мы будем делать, если он начнет брыкаться и расплещет весь обед лесорубов?» – «По этому поводу не беспокойся, – сказал я ему. – Убанбе повел его в Ируайн. Они с Лубисом, скорее всего, уже вымыли его как следует». – «Не знаю, Давид. Чудится мне, мой брат никогда не простит нам того, что мы сделали».
Адриан зашел внутрь кафе, жестами показывая, что разговор ему наскучил, и вернулся с Грегорио. Официант принес на подносе пиво. «Я бы сам его принес, но сегодня мой горб слишком тяжелый, и я могу потерять равновесие». У Грегорио не дрогнул ни один мускул на лице. «Для этого есть я», – сказал он. «Как тебе раздача листовок сегодня вечером?» – спросил его Адриан. «Марселино в курсе», – сухо ответил Грегорио.
Адриан поставил перед каждым по две бутылки. Не делая исключения для Панчо. «Ты тоже пей, – подбодрил он его. – С тех пор как тебе запретили пить, ты выглядишь полным дураком. Подумать только, назвать осла Mopumo! Кому только в голову такое может прийти! Mopumo! В нашем городке осла всегда называли ослом». Он откинулся на стуле, глядя наверх, на бело-желтый навес. «Я не понимаю вашей реакции. У вас крокодильчик, похоже, вот в таком состоянии, – сказал он, демонстрируя безжизненно болтающийся указательный палец руки. – Еще неделю назад мы обо всем договорились. А теперь вы тут словно в воду опущенные. Так вот. Вы просто перетрухнули. У вас крокодильчик повис». И он снова показал повисший указательный палец.