«Список никуда не годится, это ясно, – заключил Мартин, закуривая сигарету. У него был перстень, которого я никогда раньше не видел, с круглым красным камнем. – Например, вы не включили в него Вирхинию, официантку, – уточнил он. – Когда она хорошо одета, то похожа на Клаудию Кардинале. Кроме того, она дышит совершенно по-особенному. Так, словно у нее насморк, не знаю, понимаете ли вы меня». Я-то его хорошо понимал. У меня в горле застрял ком.
«Ты хочешь сказать, что она дышит, как сова», – подобрал сравнение Панчо. Мартин внимательно посмотрел на него. «Я знаю толк в женщинах, дорогой друг, а не в лесных тварях или речных рыбах. Будь добр, объясни мне, как дышит сова». Панчо посидел несколько мгновений с закрытыми глазами, а потом надрывно задышал. Мне это напомнило хрип умирающего. «Невероятно! – воскликнул Мартин. – Вирхиния дышит именно так! Вот уж никогда бы не подумал!»
«Эта девушка и правда очень хороша. Мы ее просто забыли», – сказал я, пытаясь избежать такого оборота беседы. «Она необыкновенно хороша, – подтвердил Мартин. – А вот Альберта из спортивного магазина – просто кобылка. Причем из голландских кобылок, которых раньше в крестьянских хозяйствах использовали для пахоты. Она не такая породистая кобылка, как Вирхиния». Он постоянно подносил к губам сигарету, всякий раз демонстрируя перстень с красным камнем.
Похоже, Мартин заметил мою нервозность. «А что ты скажешь, Давид? Ты знаешь, что означает это дыхание? Знаешь?» Я испугался, что он способен прочитать мои мысли. Или что он обо всем знает. Возможно, от Терезы, которая, как мне рассказывали, по-прежнему все никак не могла простить мне обман четырехлетней давности, в день открытия памятника. «Это ты скажи. Ты ведь лучше знаешь женщин», – ответил я. «Так вот, оно означает следующее: я одинока, не могу найти никого, кто утолил бы мое желание, не желаю отдаваться мужчинам, которые меня искушают, но желание с каждым разом все сильнее, и я уже не могу сдерживать себя, не могу. – Мартин откинулся на стуле, будто лишившись сил. – Женщина с подобным дыханием заслуживает в списке первого места», – сказал он.
«А когда она пугается, то издает ужасный крик, Мартин», – сказал Панчо. «Кто издает ужасный крик? Я тебя не понимаю». – «Сова». Не вдаваясь в объяснения, он начал изображать крик птицы. Это был крик существа, которое ударили ножом. «Ну уж нет, такой крик нам не нужен, – насмешливо сказал Мартин, – Если кто-нибудь взберется на нее, ну, например я, она завизжит: «Не хочу, не хочу, нет, нет, пожалуйста, нет, нет… не хочу, прекрати, прекрати, пожалуйста, иди сюда, иди, войди в меня, войди, глубже! глубже!» Произнося это, Мартин прерывисто дышал, откинувшись на стуле, запрокинув голову и закрыв глаза. Я подумал, что сейчас он начнет мастурбировать.
«Опять дурака валяешь», – сказала Женевьева, ставя на стол бутылку шампанского и блюдо с пирожными. «Привет, красавица, как поживаешь?» – приветствовал ее Мартин, поднимаясь и обнимая мать за талию. «Иди отсюда. Надоел. Можно узнать, откуда у тебя этот одеколон?» – «Тот, что у меня сейчас, подарила мне одна подружка, которая испытывает ко мне весьма нежные чувства. Если бы я не любил так свою маман, я бы на ней женился». Он начал целовать ее. «Успокойся, пожалуйста!» – Женевьева сделала недовольное лицо. Но она только притворялась. Как имела обыкновение говорить Тереза, своего сына Женевьева обожала.
Вдруг она стала задумчивой. «Это ведь не вы устроили сегодняшний скандал, правда? – спросила она. – Что-то вы расстроенные какие-то». – «Но только не Хосеба. Мне он кажется не столько расстроенным, сколько мрачным», – сказал Мартин. Это было не совсем точно. Со скрещенными на груди руками и внимательным взглядом Хосеба в этот момент казался сторонним наблюдателем, чуждым всей остальной компании. «Виной всему этот молодой человек, Женевьева, – продолжал Мартин, указывая на меня. – Он так чудесно играет на аккордеоне, что привлекает всех местных ослов, как двух-, так и четырехногих». Женщина погрозила ему пальцем. Она была не намерена позволять отпускать шуточки по этому поводу. «Сделай одолжение, помолчи. Я уже говорила тебе, как это воспринял твой отец. А сейчас он сердит еще больше, потому что полиция не приняла его заявление всерьез». Мартин положил ей руку на плечо. «Знаешь, маман, что тебе следует сказать Берли? Скажи, что за этим столом мы говорим о любви. И что жандармы этой, такой теплой, ночью тоже, скорее всего, говорят о любви. И им вовсе не хочется заниматься ослами». Женевьева демонстративно вздохнула. У нее не было желания вести беседы после долгого рабочего дня. Она отправлялась в постель. «Вам бы это тоже пошло на пользу», – сказала она нам, прежде чем удалиться.