Я подошел к окну выкурить первую на сегодня сигарету. Лубис, Хосеба, Хагоба и Исабель были на лугу на другом берегу речушки, они разглядывали жеребят, Биканди с Агустином, выйдя из дома, тоже направились туда. Их автомобиль, серый «рено», как и машина Хосебы, был припаркован около моста, а «гуцци» – возле дверей. На каменной скамье лежали три сачка для ловли бабочек и футляр от бинокля.
Я перевел взгляд назад, на то, что уже видел. И снова взглянул на «гуцци». Он был не красный. Он был выкрашен в черный цвет.
«Вчера вечером я не обратил на это внимания. Что случилось с мотоциклом?» – спросил я у Агустина, когда мы снова с ним увиделись. Он почесал, голову, не зная, что ответить. «Мне показалось, что так красивее», – наконец решился он сказать. Мы вдвоем стояли у ограды. Остальные – Лубис, Хосеба, Хагоба, Исабель и Биканди – по-прежнему находились возле жеребят. Как мне показалось, они слушали объяснения, которые давал им Хагоба.
Биканди отделился от группы и подошел к нам. «О чем вы говорите? О «гуцци»? – догадался он. – Так ты должен сказать ему правду, Агустин». – «Спокойно, Комаров», – сказал я, похлопывая того по спине. Я видел, что он нервничает. «Хосеба говорит, что теперь он лучше сочетается с его «фольксвагеном», – продолжал Биканди. – Я согласен. Красное с желтым получается очень уж по-испански». – «Дело в том, что мы запалили мотоцикл, Давид, – наконец сказал Агустин. В первое мгновение я подумал, что он имеет в виду какую-то чисто механическую проблему. – Мы разбрасывали пропагандистские листки в защиту баскской школы, и полиция заметила, что мы вытаскиваем бумаги из сумки, которую везли на багажнике мотоцикла. Они не смогли засечь номерной знак, потому что мы позаботились о том, чтобы заляпать его грязью, но увидели, что это красный «гуцци». Поэтому-то я и выкрасил его в другой цвет. В следующий раз будем использовать осла, Давид. Как вчера в гостинице». Агустин улыбнулся. «По правде говоря, он совсем неплохо выглядит в черном цвете. Только немного странно», – сказал я, словно эта перемена ничего для меня не значила.
Смена цвета на самом деле была мне безразлична; беспокоило же меня то, что она подразумевала. Мне это стало совершенно ясно. Я уже не был подростком, как когда дядя Хуан заговорил со мной о войне. Биканди и его товарищи – за исключением энтомолога, подумал я, – не из другого отечества или иного мира, они скорее были людьми с двойным дном, которые, подобно моему бывшему учителю Сесару или тому же дяде Хуану, обладали двумя языками, двумя именами, двумя территориями. Они были – без всякого сомнения – активистами-подпольщиками. Я вспомнил о памятнике на главной площади Обабы, бомбой разнесенном на куски, и об организации, взявшей на себя ответственность за этот акт.
Группа, разглядывавшая жеребят, присоединилась к нам. «Биканди сказал мне, что мы можем остаться в твоем доме. Большое спасибо», – сказал мне Хагоба. При свете дня он показался мне моложе, чем прошлой ночью. «И много видов бабочек в наших лесах?» – спросил я. «У меня еще не было времени исследовать местность, но, по моим подсчетам, не менее десяти видов. Один из них, Dasychira pudibunda, очень трудно поймать, нам будет нелегко. Возможно, даже придется закончить колоду без этой бабочки». – «А почему это так трудно?» – спросил я его. Он тоже казался будто из другого отечества. «Она садится на ствол дерева и становится невидимой, – ответил он. – Ты не сможешь отличить ее от коры даже на расстоянии двадцати сантиметров. Это будет непростой поединок».
Хагоба, Лубис и Агустин, подойдя к лесу, пошли впереди, каждый со своим сачком, и начали восхождение, переходя от дерева к дереву, рыская по сторонам, словно в поисках грибов. Биканди с Исабель следовали за ними на расстоянии метров ста. На Исабель были джинсы, которые придавали ей более моложавый вид, чем вчерашняя плиссированная юбка.