Я вернулся домой и увидел, что Мэри-Энн тоже готовится к выступлению. Я спросил ее о текстах, которые она переводит, не идет ли в них речь о предательстве. Ее глаза за стеклами очков выразили удивление. Они по-прежнему такие же синие, как раньше: Северный Кейп. Она показала мне несколько листов бумаги: «Вот этот о снеге». – «Это тема, которая привлекает Хосебу со времен начальной школы», – объяснил я ей. Она сняла очки, чтобы потереть глаза: Северный Кейп один, Северный Кейп два. «Второй текст, который я перевела, трагикомичен, – сказала она. – Об одном японце». – «Тоширо?» – «Он называет его Юкио». – «Дело происходит в Бильбао? В маленьком пансионе?» – «Да, именно». – «На самом деле его звали не Юкио, а Тоширо», – сказал я. Мэри-Энн взяла меня за руку: «Почему бы тебе не поведать мне свою версию, пока мы погуляем по ранчо? Дождя уже нет». Она встала из-за стола и звонко поцеловала меня в щеку. «Звук Туле!» – воскликнул я. «Мне всегда нравилось имя, которое ты дал моим губам», – сказала она и снова наградила меня поцелуем. Мэри-Энн всегда спасает. Прежде она помогла мне избавиться от прошлого, теперь избавляет от страха перед будущим. Она нарушает тишину. И подталкивает меня вперед.
Мы пошли по дороге, ведущей в Три-Риверс. После дождя воздух был чистым, и было приятно вдыхать его. Прогулка оказалась для меня нетрудной. Я рассказал историю Тоширо, и она спросила, где, интересно, он теперь, работает ли он по-прежнему на верфях Осаки, женился ли наконец на своей невесте.
Я никогда этого не узнаю. Мы просто пересеклись в пространстве, вот и все. У нас очень разные пути.
«Версия Хосебы достаточно похожа», – сказала мне Мэри-Энн. На губах Туле играла лукавая улыбка. «Конечно, он больше внимания уделяет описанию праздника в последний день. Похоже, вы танцевали до упаду». – «Нам было очень весело». – «И мне кажется, одна студентка экономического факультета проявила к тебе явную симпатию». – «Это выдумки Хосебы». Мы уже подошли к Кавее и направились вверх по склону домой. «Похоже, Хосеба тоже хочет написать воспоминания», – сказал я ей. В ответ она спросила меня, говорил ли я ему что-нибудь о своей книге. Я ответил, что не говорил. Мэри-Энн хотела бы, чтобы было наоборот. Она больше, чем я сам, верит в мои сочинения.
Когда мы вернулись в дом, она предложила мне позвонить Хелен. «Как ты думаешь, может, пригласить ее к нам? Приятно будет провести вместе несколько дней». – «Мы познакомились благодаря ей, – ответил я. – Я всегда буду ей благодарен за это». Мэри-Энн снова поцеловала меня. «Это правда. Если бы не она, я бы не поехала в Сан-Франциско и не попросила бы тебя сфотографировать нас».
Странно думать об этом, но любовь и смерть неплохо уживаются друг с другом. Любовь принимает другие формы, когда мы знаем, что за дверьми нашей комнаты прячется смерть: формы нежные, почти идеальные, чуждые конфликтам и трениям повседневной жизни.
Я оставил Мэри-Энн – она разговаривала по телефону с Хелен – и подошел к ручейку, образованному дождем. Там были листики, камешки, вереницы маленьких белых лепестков; но никаких следов бабочки. Поблизости я тоже ничего не обнаружил. А это означает, что она не была мертва, когда я увидел ее из окна этим утром. Дождь побил ее, но она вновь смогла взмахнуть крылышками. На такое был бы неспособен даже Генерал Шерман.
Дополнение. Я открыл в компьютере документ с моими воспоминаниями и поискал Тоширо. Но никак не мог его найти, казалось, всякое упоминание о нем было утрачено. Наконец я догадался, что сохранил его под именем Тосиро, и освежил в памяти то, что в свое время сам о нем написал. Вопреки ожиданиям мне было очень приятно вернуться к тем временам, когда мы с Хосебой и Агустином самозабвенно занимались подпольной борьбой и звались Эчеверрия, Трику и Рамунчо. Должно быть, правильно говорят классики: проходит время, и то, что раньше вызывало боль, приносит наслаждение. Или, как говорит Хосеба: правда в художественном изображении становится более мягкой, более приемлемой.
Ощущение, что строки, посвященные Тоширо, были частично потеряны, не исчезало. На фоне такого количества страниц это казалось несущественным. Но я решил, что история нашего друга из прошлого заслуживает более достойного места и что я помещу ее среди этих заметок. Так будет уместнее.
Тоширо
Движение за освобождение Эускади заявляло в своих коммюнике, что двумя фундаментальными проблемами, которые оно намеревается разрешить, являются, с одной стороны, национальная, а с другой – социальная, и цитировало некоторые сочинения Ленина, дабы подтвердить легитимность своей двойной цели; но многочисленные коммунистические партии, работавшие в подполье в начале семидесятых годов, – партий Третьего интернационала, Четвертого, маоисты – не разделяли такой постановки вопроса и упрекали нас за то, что мы действуем «в пользу буржуазии». «Рабочие, – утверждали они, – не думают о конкретных отечествах. И меньше всего о баскском!» Когда мы в каком-нибудь пропагандистском издании настаивали на ленинской доктрине угнетенных национальностей, они отвечали нам листовками, в которых над всем текстом доминировал знаменитый лозунг. «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Для нас это было как ушат холодной воды на голову.