У меня в памяти всплыло другое воспоминание. Мужчина, практически не умещающийся на своем сиденье, обращается ко мне в купе поезда. «Знаете, почему я такой толстый? – спрашивает он. – Так вот, однажды я пригласил девушку пообедать, а она оставила меня с носом. Я испытал такую досаду, что заказал два первых блюда, два вторых, два десерта, как если бы она пришла на свидание. Так начался мой стремительный путь к ста пятидесяти килограммам». – «То есть вы растолстели от любви». – «Вот именно». Воспоминание кануло в мою память, как монетка в воду.
Телефон вновь зазвонил. Голос Мэри-Энн отчетливо звучал в телефонной трубке: «Как поживаете, баскские пастухи? Уже загнали своих овец в укрытие?» Вдали, от другого берега гавани, под почти черным небом отчаливал паром. «Нас, баскских пастухов, дождь не пугает, – сказал я. – Наши овцы спокойно пасутся в парках Сан-Франциско».
Люди, прогуливавшиеся по берегу залива, вдруг побежали. Дождь припустил неожиданно и очень сильно. «Если бы нынешние баскские пастухи были так же мудры, как в старину, они бы поняли, что приближается гроза. Слышится гром и дует сильный ветер», – сказала Мэри-Энн. Я представил себе, как она лежит на кровати в своей комнате, скинув туфли. «Как прошел день?» – спросил я. «Бывало и получше. Я открыла для себя, что баскские пастухи – не такая уж плохая компания». – «Я непременно скажу это своим друзьям из Невады и Айдахо. Они будут рады это услышать».
Паром пересекал бухту на большой скорости. «Что скажешь, если мы поужинаем в Сосалито?» – «С удовольствием». – «На стоянке отеля у меня машина. Но мы можем взять такси». – «Я никогда не садилась в машину к баскскому пастуху. Мне бы хотелось попробовать». – «Мне тоже никогда не приходилось заниматься синхронным переводом, но я все же осмелюсь, – сказал я. – Если ты отважишься сесть в машину, это будет означать, что ты готова перейти к обычному образу жизни. Отныне мы с тобой уже не два туриста». – «Твой перевод мне кажется чересчур рискованным. Слишком большой скачок в интерпретации». Она рассмеялась. «Когда встретимся?» – спросил я. «Мне нужно тридцать семь минут, чтобы привести себя в порядок». Согласно показаниям гостиничного будильника, как раз столько оставалось до шести часов вечера. «Договорились. В шесть у дверей твоей гостиницы». – «У тебя есть зонтик?» У меня его не было. «Тогда я попрошу у Хелен. Она проведет ночь в больнице». За окном зажигались огни Алькатраса. «Так ее отцу не лучше». – «Даже наоборот». – «Ресторан, куда мы пойдем, называется «Герника», – сказал я. Я не хотел говорить о грустном. «Название мне знакомо», – сказала она. Ее юмор все больше нравился мне.
Паром исчез в одном из терминалов бухты. Улицы и бульвары были безлюдны. Телефон зазвонил в третий раз. «Ваш заказ подтвержден. Ресторан «Герника». Сосалито. В восемь часов», – сказал дежурный. «Так как, орфография все-таки старая?» – «Да, сеньор. Как на картине Пикассо». Несомненно, он был хорошим профессионалом.
IIПередо мной фотография, на «которой мы с Мэри-Энн запечатлены в Сосалито; это первая наша совместная фотография. У меня довольно строгая форма одежды: темный костюм, который я обычно надевал, когда отправлялся по делам в Три-Риверс или Визалию, а вместо рубашки белый свитер под горло. Я смотрю в объектив с довольно безразличным выражением лица, но из-за того, что руки у меня в карманах, я создаю впечатление человека расслабленного, в хорошем расположении духа. На Мэри-Энн обтягивающее голубое платье, льняной пиджак и белые туфли на каблуках. Руки у нее скрещены на груди, а тело слегка склонилось ко мне. Наши головы очень близко.
Столик, который нам зарезервировали, размещался рядом с большим окном, из которого хорошо видны были бороздившие залив корабли, а за ними уходящие к небу перламутровые огни города. Но меня совершенно не интересовал пейзаж за окном; я хотел смотреть лишь на нее, прямо, открыто. Я упивался – возможно, это немного устаревшее слово, но лучше мне не подобрать – деталями, которых на фотографии не видно: ее синими глазами – Северный Кейп, – ее сережками – две простенькие жемчужины, – ее губами. Особенно ее губами, потому что они были накрашены синей помадой, именно так, как я представлял себе, сочиняя стихотворение и записывая: Thule lips. «Мы, преподавательницы колледжа, экстравагантнее, чем думают о нас люди», – сказала она, когда я упомянул эту деталь. Совпадение воображаемого и действительного казалось мне хорошим предзнаменованием. «Эти синие губы поцелуют меня, – сказал я себе. И добавил: – Сегодня же вечером».