Он вздохнул и встал на ноги. «Разве ваш провал не был немного странным? Разве не слишком просто вас задержали? И еще одно: ты слышал, как кричат твои товарищи в соседней камере? Ведь нет, правда? А вот ты визжал, как боров». – «Пристает все, кроме красоты», – сказал я ему. Он медленно закрыл дверь, но потом снова открыл ее. «Думаю, теперь тебе будут надевать мешок на голову. Попытайся не задохнуться». На этот раз он закрыл дверь быстрее. Он не хотел слышать моего ответа. «Вы потерпели поражение, это яснее ясного!» – крикнул я.
Когда я вновь оказался в обществе троих полицейских, я увидел на столе полиэтиленовый пакет, и у меня начали потеть руки. Я предпочитаю вытерпеть тысячу ударов, только бы не задыхаться. «Посмотрим альбом», – сказал полицейский, который вел допрос. Он разложил на столе несколько фотографий. Два других полицейских встали позади меня, надели на меня мешок и тут же его сняли. «Он довольно головастый, но ничего, влезает», – сказал один из них. «Кто это такие?» – спросил меня главный, показывая на группу молодых людей, прогуливавшихся на bateau mouche [23] в Париже. Я сказал ему, что никого не узнаю и что, кроме того, фотография сделана с очень далекого расстояния. Тогда он показал мне фрагмент той же фотографии. Я разглядел Карлоса рядом с одной девушкой из организации, которую звали Лусия. «Так кто это?» – снова спросил полицейский. «Если эти уберут мешок, я скажу». – «Имена!» – крикнул он, делая знак, чтобы те двое отошли. «Этого зовут Буска Исуси», – сказал я. Он посмотрел на меня с удивлением. Решил, что слишком все просто. Тем не менее он заставил меня повторить это имя и записал его. «А девушка?» – «Николаса». Он стал показывать другие фотографии. «Перучо!» – говорил я, или «Лухан», или «Кастильо», или «Монтальбан»: это были имена, упоминавшиеся в моих поваренных книгах. Но в какой-то момент я сказал «Кандидо», и он спросил: «Какой Кандидо?» И я чисто инстинктивно, поскольку уже одурел, ответил: «Ну, тот Кандидо, у которого запеченный молочный поросенок». И тогда один из стоявших сзади полицейских раздраженно крикнул: «Ты что, Хесус, не понимаешь? Он все время называет нам имена поваров». Тот, кого назвали Хесусом, начал ругаться – «Да как этот ублюдок может» – и два-три раза треснул меня кулаком. «Подожди, Хесус, лучше вот это». Мне на голову надели мешок, и мне показалось, что сердце сейчас разорвется.
Возле меня сидел Владимир Михайлович Комаров. Он показал мне на красную лампочку, горевшую на панели управления космическим кораблем. «Похоже, отказал какой-то клапан. В кабине остается все меньше кислорода». – «Это ведь плохо, правда?» – сказал я. «По моим подсчетам, кислорода у нас осталось минут на двадцать. А нам еще предстоит сделать семь оборотов вокруг Земли, прежде чем приземлиться в Сибири». Я посмотрел в окошечко иллюминатора: Земля отсюда казалась очень спокойным местом. Я разглядел контуры Северной Америки, а немного погодя – Гренландии; еще немного, и я смог различить гряду, образованную Норвегией, Швецией и Финляндией. «Мы очень быстро летим, правда?» Как раз в это мгновение красная лампочка погасла, и я обратил к Владимиру взгляд, исполненный надежды. «Нет, дружище. Ничего не исправилось, – сказал он, видя мое лицо. – Лампочку погасил я. Она нам уже не нужна. Мы знаем, в каком мы положении». – «Иными словами, у нас все меньше и меньше кислорода». – «Да, именно так», – «И что ты думаешь по этому поводу, Владимир? Мы умрем?» – «Полагаю, да».
В передней части кабины корабля находился прямоугольник, похоже, из стекла, и оттуда, слегка подняв взгляд, можно было увидеть звезды; множество звезд, тысячи и тысячи звезд, которые, соединяясь, образовывали пятна золотистой пыли. Вид был изумительный, хотя меня больше привлекала появляющаяся в иллюминаторе смена различных мест Земли: сначала возникло побережье Китая с подобием крючка, который, по всей видимости, был Кореей; затем Япония, казавшаяся с такой высоты чем-то вроде шарфика. «Не знаю, известно ли тебе, Владимир, что святой, проповедовавший христианство в Японии, был баском. Его звали Франсиско Хавьер». Он улыбнулся: «Не спрашивай меня о святых. Я не люблю религию. Это опиум для народа».