Я припарковал машину метрах в двадцати от входа в ее гостиницу. Вокруг было пустынно, лишь такси время от времени проезжали по лужам проспекта, Дождь стал сильнее, и к звукам музыки добавилась дробь дождевых капель. Я выключил мотор и убавил свет фар.
Темп следующей мелодии был очень мягким. Он весьма способствовал течению беседы. «Ты так и не ответил на вопрос, который я задала тебе в ресторане. Какие у тебя планы? – спросила Мэри-Энн. – Ты собираешься остаться в Соединенных Штатах?» Она сидела немного боком. Льняной пиджак был сложен и лежал на коленях, руки покоились на нем. «Тебя это действительно интересует?» – «Если бы меня это действительно не интересовало, я бы не спрашивала тебя дважды». Мне хотелось закурить, но я решил не совершать никаких движений. Пачка лежала около ручки переключения скоростей, в каких-нибудь десяти сантиметрах от ее коленей. «Мне здесь хорошо Ранчо Стоунхэм – прекрасное место. И Три-Риверс, Визалия, весь этот район тоже». Это была правда. Хотя и не вся. Но я не мог сказать ей: «Мое положение в родной стране было скверным. Мне было нельзя там оставаться». Момент для этого еще не настал.
«Твоя мать еще жива?» – спросила меня Мэри-Энн. «Нет. Она умерла до моего отъезда в Америку. За три года». Я забыл о своем решении не закуривать сигарету и протянул руку к пачке. «Как опустить это стекло? – спросила она, беря сигарету, которую я предложил ей, и зажигая ее. – Если мы не откроем окно, машина наполнится дымом». – «Ты мне позволишь?» Когда я крутил ручку, то непроизвольно задел рукой ее живот. Это было легкое касание, но достаточное для того, чтобы ощутить его мягкость.
«Я вспомнила о твоей матери из-за того, что ты рассказывал нам с Хелен в итальянском ресторане, – сказала она извиняющимся тоном, словно боялась задеть меня своим вопросом. – Помнишь? Как раз перед тем, как я заставила тебя играть на аккордеоне, ты говорил о своем отце. Ты упоминал о списках, которые ты составлял из имен дорогих тебе людей, и о том, что вы с ним не ладили. Не знаю, но ведь мы часто меняем место жительства лишь для того, чтобы оказаться подальше от своей семьи».
Кассета в магнитоле продолжала вращаться, как и стрелки автомобильных часов. Была уже половина первого, слишком поздно для нее. Ее самолет вылетал очень рано. Но она, похоже, не спешила. «Хотя, если как следует подумать, это глупость, – сказала она. – Никогда не существует единственной причины. Все дело в том, что в эти дни, возможно, из-за обстоятельств, связанных с Хелен, мы часто упоминали наших родителей. Поэтому мне и пришел на ум этот вопрос». Она вновь сидела вполоборота ко мне. Время от времени она высовывала свою сигарету в окно и стряхивала пепел. «Ты права, причин всегда несколько, – сказал я. – Потому-то я и хочу написать книгу. Чтобы задать эти вопросы самому себе».
Мимо на всей скорости пронеслась патрульная машина с зажженными мигалками. Было непривычно думать об этом, но я действительно находился в Америке, в Сан-Франциско, рядом с женщиной, чьи губы были окрашены в синий цвет. Мэри-Энн. Мэри-Энн Линдер из Хот-Спрингс, штат Арканзас. Из семейства Линдгрен, родом из Швеции. Эта женщина каким-то совершенно парадоксальным образом оказалась мне необыкновенно близка. Я подумал: «Кусок ресторанной карточки, что у нее в сумке, совпадает с другой половиной, которая лежит у меня в кармане пиджака». Я не должен был забывать об этом, я должен был цепляться за этот символ.
«Плохо то, что мне никак не найти подходящего момента, чтобы начать писать, – сказал я. – Скорее всего, причина в том, о чем ты говорила в итальянском ресторане, – я не настоящий писатель…» Я оборвал фразу и взял ее за руку. Она протянула ее ко мне, чтобы возразить и попросить замолчать. «Разумеется, это и есть причина, – продолжал я. – Но и одиночество также оказывает влияние. В Стоунхэме у меня нет друзей. Со своим дядей Хуаном я могу говорить о многих вещах, но только не о книге. Ну и потом, если честно – to be honest, – кого может заинтересовать то, что я напишу? Один мой хороший друг, Хосеба, пишет книги, и у него много читателей. Но у меня все не так. Совсем не так». Я закончил фразу, рука Мэри-Энн оставалась в моей. «Я могла бы стать твоим первым читателем», – сказала она.
Закончилась первая сторона кассеты, и мы слышали лишь звук, который издавали дождевые капли, ударяясь о стекла и крышу автомобиля. Мэри-Энн выбросила окурок в окошко. Взяла мою руку в свои.