«Это были замечательные дни», – сказала она. «Для меня тоже. Но что будет теперь?» – спросил я. Она повернулась на сиденье. Ее голова оказалась у меня на плече; колени упирались в дверь. «Сейчас я не могу принять никакого решения», – сказала она. Ее голос на фоне дождя звучал еле слышно, и я почти не расслышал сказанных слов. Ее руки сжали мою. «Если я правильно понял, мне не остается ничего иного, как пытаться заслужить твое внимание», – сказал я. Ее голова по-прежнему покоилась у меня на плече, а колени у дверцы автомобиля казались маленькими вершинами. West Cape ? East Cape ? Но нет, они были белыми и мягкими; они не соотносились с представлением о capes, о морских мысах. Она не ответила. Продолжала молчать, словно заснула. Я не мог услышать ее мыслей.
Было без десяти час. Она выпрямилась на сиденье; я высвободил руку и открыл дверцу автомобиля. «Ты знаешь, как познакомились мои родители? – сказала она, встряхнув головой и отгоняя сон. – Так вот, это случилось во время войны в Испании. Когда он отправился туда в составе Интернациональных бригад, маму попросили вести с ним переписку, и они начали обмениваться письмами. Отец говорит, что хватило семи писем, чтобы завоевать ее сердце». Она неотрывно смотрела на дождь. Жемчужины ее сережек отразили сверкание проспекта Ломбард. «Думаю, я немного нервничаю. Говорю глупости», – попыталась оправдаться Мэри-Энн. Она не знала, как проститься.
И тогда я произнес самую конкретную и практичную фразу за весь этот вечер: «Мы с тобой влюбились друг в друга, разве нет?» Я сделал усилие, чтобы сказать это самым нейтральным тоном. «Возможно» – «Maybe», – сказала она. «И как обычно бывает в таких случаях, – добавил я, – возникли осложнения, особенно со стороны Нью-Гэмпшира. Но если мы будем стараться, то проблемы, возможно, в конце концов разрешатся». – «Что ты собираешься делать?» – спросила она. «То же, что твой отец. Буду писать тебе длиннющие письма», – ответил я уже не таким серьезным тоном. «Неплохо» – «Not bad», – сказала она.
Мы остановились под козырьком у входа в гостиницу. Я сложил зонтик и отдал ей. «А в чем должно заключаться мое старание?» – спросила она. Я уже готов был отступить, признаться ей, что она для меня была «золотой ветвью» из поэмы, а посему никаких стараний от нее не требуется. Но я ничего не сказал. «Мне бы очень хотелось послать тебе мои переводы, – продолжала она, – но, может быть, они тебе совершенно ни к чему». – «Вовсе нет, – сказал я. – Но пошли мне также и свою фотографию. Мы их столько сняли, а я в результате увожу с собой только ту, что сделали сегодня в Сосалито». – «Я согласна на такую сделку», – сказала она, подходя к гостиничной стойке. Дежурный протянул ей ключ от номера и записку. Она быстро прочла ее и вздохнула: «Хелен завтра поедет со мной. У ее отца не выдержало сердце». – «Скажи ей, что мне очень жаль». Мы поцеловались, и я вышел на улицу.
По дороге в Три-Риверс я ни на минуту не переставал думать о Мэри-Энн. Я вспоминал, как она называла меня «баскским пастухом» и как эта незатейливая шутка питала наши первые часы, проведенные вместе. И как позднее мы, будто играя, постоянно фотографировались, посещая самые известные места города. Когда я вновь увидел деревья Стоунхэма и гранитные скалы реки Кавеа, у меня в голове билась одна-единственная мысль: о чем я расскажу ей в своем первом письме.
Лубис и остальные друзья
В Обабе был человек, который зарабатывал себе на жизнь, продавая полисы страхования от пожара. Я впервые увидел его однажды летним днем, когда мы с друзьями играли в гостинице «Аляска», в зале, полном пустых стульев; он был погружен в подготовку к своему выступлению, которое должно было состояться там. Тогда ему было около семидесяти лет. На нем был черный костюм и белая рубашка.
Он извлек из своего кожаного портфеля какие-то бумаги и шнур почти метр в длину. Шнур напоминал четки: на нем были нанизаны различные мелкие предметы, среди которых выделялось несколько фигурок – из картона, из пластмассы, из дерева, из металла – в виде бабочек. Нам всем это показалось странным.
«Зачем вам эта веревка?» – спросила Тереза. Она и ее брат Мартин родились в гостинице. Здесь они были у себя дома, в привычной обстановке. «Это не веревка, а шнур. Разве вам не объясняли в школе разницу между этими вещами?» Мужчина говорил медленно, словно он устал. У него были голубые, очень светлые глаза. И в них тоже заметна была усталость.
«Шнур или веревка, но я хочу знать, для чего это нужно», – ответила Тереза. В ту пору ей, должно быть, исполнилось лет одиннадцать или двенадцать. Будучи чрезвычайно любопытной девочкой, в школе она задавала больше всего вопросов. «Подойдите сюда», – сказал мужчина, указывая на первый ряд стульев, и мы все уселись перед ним: Тереза, Мартин, Лубис и я. Не хватало Адриана, нашего школьного товарища, который тогда лежал в больнице в Барселоне по причине искривления позвоночника под названием «сколиоз» – слово, ставшее тогда весьма популярным среди нас.