Дон Ипполит был высокий, с белыми вьющимися волосами. Он повернулся к хорам. «А как у тебя с органом?» – «Плохо», – ответил я. Он пожал плечами: «В любом случае сейчас ты не смог бы сыграть на нем. Он сломался. По прошествии целого века», – «Ну так разве он не имел права сломаться после века работы?» – прокомментировал Убанбе. Он покинул остальных, стоявших на коленях у скамьи, и подошел к нам. Священник слегка похлопал его, как ребенка; по щеке. «Сделаем так, чтобы его починили, когда соберем необходимую сумму. И тогда я научу Давида играть. Он вполне может стать хорошим органистом. Ну, что скажешь, Давид? – добавил он, обращаясь ко мне. – Придешь в церковь играть на фисгармонии?» Я ответил ему, что приду.
II
Я рассказал о пещере, скрывавшей внутри себя водоем, и о том, что случилось в Пальмовое воскресенье в церкви Обабы; но вообще-то у меня было мало возможностей наслаждаться обществом моих крестьянских друзей. Вдохновленные советом школьного психолога, мои родители всячески старались подобрать мне другую компанию: меня то посылали на лесопильню учить Адриана кататься на велосипеде – «Нужно помогать тем, кто в этом нуждается», – то на собрание молодых аккордеонистов или на частные уроки французского языка, которые Женевьева, мать Мартина и Терезы, организовала в гостинице. Я же, вопреки всему, настойчиво искал возможность проводить больше времени с Лубисом, Панчо и Убанбе.
Когда пришло время экзаменов за пятый курс бакалавриата, я пришел к матери и попросил у нее разрешения позаниматься в Ируайне. «Там я смогу лучше сосредоточиться. Отвлечь меня смогут только лошади, но, по правде говоря, я не думаю, что они будут это делать». Она взглянула на меня поверх очков: «А где ты будешь питаться?» Она сидела у одного из окон мастерской, и на коленях у нее лежало свадебное платье, украшенное вышивкой. «Я поговорю с Аделой», – сказал я. Адела была женой пастуха и, как Лубис, Панчо и Убанбе, жила в этом сельском районе. Именно она готовила еду для дяди Хуана, когда тот приезжал из Америки. «Так ты мне разрешишь?» – вновь спросил я. Мама пребывала в нерешительности. «Мне нужно много времени, чтобы как следует выучить физику. Этот год очень сложный», – настаивал я.
Слово учеба было священным для моей матери. Она относила свою славу хорошей модистки на счет того, что имела диплом курсов кройки и шитья, и на стене мастерской был вывешен листок с изречением, адресованным ученицам: «Знание не занимает места». С другой стороны, ей льстило, что я проявляю любовь к ее родному дому. И она согласилась.
Вначале это были только отдельные вечера; затем целые дни; а потом, когда в конце июня приехал дядя Куан, мои визиты стали растягиваться на три-четыре дня. И они не прекратились после окончания экзаменов. В течение лета я много раз проделывал путь до Ируайна.
Анхель – я предпочитаю называть его по имени, чтобы не говорить «отец», – очень на меня рассердился. «Ты снова прохлаждаешься на ферме. А аккордеон оставлен на стуле и умирает со смеху». Он называл Ируайн «фермой», хотя там были только лошади. Мама не уступала: «Тебе известно мое мнение, Анхель. Музыка это хорошо, но не она самое важное в мире. Ты же видел, с какими хорошими отметками он закончил учебный год. А на днях я позвонила мсье Нестору, и он сказал мне. что мальчик многому научился». Мсье Нестор был преподавателем, который обучал нас французскому в гостинице. Это было единственное условие, которое мне поставила мама: где бы я ни был, на вилле «Лекуона» или в Ируайне, я не смел пропускать занятия.
Анхель замолчал. Он располагал полной свободой, мог посвящать свое время музыке или политике, но не принимал участия в моем воспитании. Если у моей матери возникала необходимость поговорить с кем-то по какому-либо поводу, она шла в церковь посоветоваться с доном Ипполитом или же звонила дяде Хуану в Калифорнию. Вернее, со священником она беседовала в некоторых случаях, а со своим братом всегда. Они очень любили друг друга. Больше, чем обычно брат и сестра. Анхель подчас посмеивался: «Вы так хорошо ладите, потому что он живет в Калифорнии, а ты, Кармен, здесь. На расстоянии в десять тысяч километров отношения складываются проще». Моя мать решительно это опровергала, приводя всегда один и тот же аргумент: «Ему было девять лет, а мне семь, когда мы потеряли родителей и остались одни в таком заброшенном месте, как Ируайн. С тех пор нас водой не разольешь».