Такое заброшенное место, как Ируайн. Это была маленькая зеленая долина, совершенно буколическая, будто специально созданная для того, чтобы там нашли приют «счастливые селяне» Вергилия. Чтобы добраться туда, нужно было ехать по шоссе, ведущему из Обабы в Сан-Себастьян, и через два километра свернуть на дорогу, которая не значилась даже на областных картах. Вскоре, сразу за каштановой рощей, возникал поселок, ряд деревенских домов, расположенных по обе стороны от небольшой речушки и окруженных лугами и кукурузными полями. Дом моей матери и дяди Хуана был самым последним. За мостом, как раз перед дверью нашего дома дорога заканчивалась. И все вновь становилось горами и лесом – теперь это были буки, а не каштаны.
Каждый раз, когда я брал велосипед и ехал в тот дом, я чувствовал, что пересекаю границу, вторгаюсь на территорию, где царит прошлое. И не только из-за друзей, которые там жили – Лубиса, Панчо, – Убанбе, – но и из-за всех остальных жителей этого местечка. Все они были древними. На кухне у Аделы. жены пастуха, которая готовила мне еду, часто можно было услышать рассказы о волках; в первом доме на мельнице под названием Беко-Эррота мололи кукурузу; многие из тех, кто приходил посмотреть на лошадей дяди Хуана, не знали никакого языка, кроме баскского, и когда они встречали в доме меня, а не Лубиса, как ожидали, они подносили к глазу указательный палец, чтобы объяснить мне причину своего визита: «Посмотреть лошадь, посмотреть лошадь». По моему внешнему виду они понимали, что я городской – не из их краев.
В то лето я жил словно во сне, подобном тем, которые, согласно тому же Вергилию, проникают в нашу голову через «дверь из слоновой кости», мешая нам видеть правду. А правда состояла в том, что в то время – 1963–1964 годы – эти древние люди, собравшиеся в Ируайне, уже теряли память. Названия, которые они давали различным видам яблок: espuru, gezeta, domentха – или бабочек: inguma, txoleta, mitxirrika, – очень быстро исчезали: они падали словно снежные хлопья и таяли, коснувшись новой почвы настоящего. И если это были не сами названия, то их различные значения, оттенки значений, которые они приобрели на протяжении веков. А в некоторых случаях не только слова и их значения, но и сам язык постепенно стирался.
Я вел себя как человек, который не хочет просыпаться. Я слышал шум нового мира очень близко: прямо напротив моего дома шло строительство спортивного поля, сновали грузовики, работали подъемные краны; но я не спрашивал себя о новейшем значении той деятельности. Я бы мог ввести в свой сон образ подъемных кранов и колеса грузовиков, и они бы раздавили слова, словно снежные хлопья, утопив их в грязи; это позволило бы мне понять, какая неравная идет борьба, как мало надежд оставляла она миру «счастливых селян». Но сей образ, который должен был бы разбудить меня, так и не пришел, и я оставался погруженным в свой сон; как бы в восхитительной пещере, которую открыли мне Лубис и Панчо.
Моя привязанность к этому миру продолжала расти. Я не терял возможности обратиться за помощью к Лубису или зайти в ресторанчик на площади, где обычно собирались Убанбе, Опин, Панчо и другие лесорубы с лесопильни. А по воскресеньям, когда я играл на фисгармонии в церкви и девочки вставали, чтобы причаститься, я засматривался только на деревенских, хотя их одежда и прически давно вышли из моды. Они привлекали меня гораздо больше, чем соученицы по урокам французского. Тереза, Сусанна, Виктория, дочери лучших семейств Обабы, которых предпочитали мои родители и школьный психолог, оставались для меня лишь теми, кем они были: товарищами по учебе.
Тереза очень скоро догадалась об этой моей чрезмерной привязанности и, в частности, о моей симпатии к крестьянским девочкам. Ее послания на бумажках пастельных цветов стали появляться все чаще: «Я буду ждать тебя у дверей церкви», «Я пойду причащаться в мини-юбке», «Я буду на тебя смотреть, когда пройду мимо фисгармонии». Она подозревала, что за моим поведением прячется какая-то «конкретная любовь»; думала, что я влюблен в одну из крестьянских девочек. Но она ошибалась в своих оценках. Не существовало еще никакой Селены, никто меня еще не загипнотизировал; причиной моего сна, моего гипноза была восхитительная пещера, скрывавшая в своем чреве колодец; это был древний мир: отечество Лубиса, Панчо и Убанбе.
Как-то Тереза прислала мне более длинную записку: «Ты все время в Ируайне, Давид. Ты остаешься в гостинице, только пока идет урок мсье Нестора. Адриан и Мартин говорят, что тебе снова придется пойти к психологу, что ты все еще не излечился от мизантропии. Не знаю, отдаешь ли ты себе в этом отчет, но ты плохо ведешь себя с друзьями».