В его руках шляпа превращалась в привычный, даже какой-то родной предмет. Он вертел ее, поднимал и опускал поля, мял, расправлял. Я подумал, что на своем ранчо в Калифорнии он, наверное, всегда ходит в шляпе. «Сестра сказала мне, что ты частенько заходишь в гостиницу «Аляска». А в чем причина, Давид? Конечно, если об этом можно спрашивать».
Я вспомнил о том, что услышал от Сусанны на балконе дома Адриана, и насторожился. «Это была идея Женевьевы организовать занятия по французскому в гостинице, поэтому я туда и хожу», – сказал я. «И еще ты играешь на аккордеоне на танцах, да?» – «Отец просит, чтобы я сопровождал его». Я говорил осторожно, догадываясь, что дядя хочет сказать мне что-то особенное. «А этот, с красными глазами? Как ты с ним?»
Отец Терезы и Мартина страдал болезнью глаз, хроническим конъюнктивитом, поэтому глаза у него были всегда воспаленные. Когда я впервые еще ребенком увидел их – а это было не так-то просто: он все время скрывал их за очками темно-зеленого цвета, – я пришел домой, а там мама чистила рыбу в раковине на кухне. «У этой рыбины такие же глаза, как у отца Мартина и Терезы», – сказал я. Она поднесла указательный палец к губам: «Замолчи, Давид. Не говори так».
«Я имею в виду Берлино, – уточнил дядя. – Ты часто с ним беседуешь?» – «Я совсем с ним не говорю». Это было правдой. Если мне нужно было что-то во время танцев или уроков французского, я обращался к Женевьеве. «Меня воротит от него», – добавил я, вспомнив его красные глаза. «И меня тоже», – сказал дядя, подходя к лазу в тайник. Он слегка наклонился и бросил туда шляпу. Затем приладил доску. «Поставим шкаф?» – спросил я. «Нет, пусть стоит в этом углу. Если когда-нибудь тебе понадобится спрятаться, так легче будет проникнуть в убежище». Мама говорила, что Хуан иногда становится угрюмым. Именно таким я и увидел его в тот момент, с нахмуренным лбом и плотно сжатыми губами.
Снаружи, возле дома стояла каменная скамья, и мы уселись на нее. День был как-то особенно хорош, очень солнечный, а смех и возня троих детей Аделы, жены пастуха, усиливали пленительное впечатление, словно детские голоса были частью пейзажа, голосом земли, травы.
Дети играли возле частокола, окружавшего луг, где паслись лошади, они приносили камни с реки и укладывали их вокруг кольев. «Порой я не могу спокойно наслаждаться этим райским уголком. В голову лезут мысли о войне. Нам было очень тяжело». Он повернулся ко мне. «А Анхель? Он ничего тебе не рассказывал?» Я ответил, что нет. «Мы говорим только об аккордеоне. Это наша единственная тема». Дядя начал рассказывать мне общие вещи в том же тоне, что и отец Хосебы. Война – это настоящее несчастье, особенно гражданские войны. Люди убивали друг друга просто так, из корысти или чтобы что-то украсть.
На дороге появился Лубис, направлявшийся к лошадям. Едва завидев его, трое детей Аделы бросились бежать за ним. «Лубис очень хорошо выполняет свою работу. Я им очень доволен», – заметил дядя Хуан, поднимая руку, чтобы приветствовать моего друга. «Они очень изящные, правда?» – сказал он затем, имея в виду лошадей.
Лошадей было пять, и все пять бежали к изгороди навстречу Лубису. Две были белые, еще две гнедой масти, а пятая вороной. Дядя спросил меня, научился ли я ездить верхом, и я со стыдом ответил ему, что пробовал еще в школьные времена, как раз с Лубисом, но Анхель счел занятие неподходящим для аккордеониста. «И мне пришлось все бросить. Было очень жаль». – «А почему ты не скажешь Лубису, что снова хочешь попробовать?» – «А разве я не слишком большой для этого? Я вешу больше девяноста килограммов». – «Да, на жокея ты не похож, это правда, – пошутил дядя. – Но что у тебя за представление о лошадях? Они могут выдерживать людей гораздо тяжелее тебя. Американец, который сидел в этом убежище, был огромным мужчиной, и он добрался до границы с Францией верхом».
Мы вернулись к прежней теме. «А кто его преследовал, Берлино?» – спросил я. Дядя поднялся с каменной скамейки. «Ты ведь видел гостиницу, не так ли? – сказал он, указывая в сторону горы, под которой высилось здание. – Она, разумеется, очень красивая. Такая причудливая. Так вот, она была собственностью американца. Дона Педро. Он напал на серебряную жилу на Аляске и разбогател. Потом вернулся домой и построил гостиницу. И она принадлежала ему, пока Берлино с помощью военных у него ее не отнял. Этот Берлино – настоящий вор. Преступник».