Если бы стоял разгар лета, июль или август, до нас долетали бы голоса клиентов или шум моторов и гудки автомобилей. Но в тот день каморка казалась изолированным от мира футляром. «Как ты собираешься отомстить? С помощью этого ружья?» Я протянул руку, чтобы взять его. Оно было очень тяжелым. «Я не смогла бы его удержать», – сказала Тереза. Она положила черную ленту из волос на одеяло и взяла со стула кожаный мешочек. «Но не думай, я располагаю оружием и полегче», – сказала она. В руке у нее оказался маленький пистолет. Он был очень красивый, серебряный. Лубис назвал бы его «причудливьгм», в очередной раз намекая на большую выдумку – pantasi aundia – Терезы. Серебряный пистолет и кукольная черная лента складывались в весьма театральный образ.
«Я так плохо вел себя?» – спросил я. Она целилась не в меня, а в потолок. «Да, очень плохо. Но сам того не желая, как дети. Почему тебе нравятся les paysannes? Неизвестно. А мне почему нравится большой мальчик с широким лицом, такой как ты? Тоже неизвестно». – «Значит, я невиновен». – «Именно так», – быстро согласилась она, словно предпочитая больше не думать об этом, и передала мне пистолет.
«Очень красивое оружие», – сказал я. «Все эти вещи лежат здесь со времен войны, – сказала она – Думаю, единственная послевоенная вещь это бинокль. Он очень хороший. Немецкий». – «Все очень чистое. Смотри, как блестит пистолет», – заметил я. «Грегорио очень заботливый. По правде говоря, я узнала об этом месте благодаря ему. Знаешь? Он в меня влюблен. Но ему тоже не везет. Я не обращаю на него никакого внимания». Грегорио звали Бариа – Улитка, – поскольку он принадлежал к семейству, получившему это прозвище, и он работал официантом в кафе гостиницы. Он относился ко мне с полным презрением и, когда мы сталкивались на улице, притворялся, что не видит меня.
Я отложил пистолет в сторону и взял солдатскую каску. Она тоже вся сияла. «Когда Грегорио показал мне все это, я пошла поговорить с отцом. Ничего не сообщая ему о Грегорио, разумеется, чтобы он не перерезал моему поклоннику горло. Так вот, я пошла и сказала, что хочу взять этот пистолет себе. – Она встала на колени и положила оружие в мешочек. – Отец рассердился, но в конце концов пообещал его мне. Он будет моим в день, когда мне исполнится восемнадцать лет». Я почувствовал неловкость. Это оружие напоминало о недавней истории, о войне. Я находился в доме Берлине, все эти вещи принадлежали ему.
«А что это за бумаги лежат в коробке? Письма?» – спросил я. «Да. Это письма, принадлежащие нашей семье. Они все здесь. Те, что мой отец писал своим братьям, и те, что его братья писали ему». Она немного помолчала, прежде чем добавить: «Ты отдаешь себе отчет? Письма, написанные моим отцом. А это означает…» – «Что ему их вернули», – сказал я как дурак. «Это означает, что оба его брата погибли на фронте и мы остались с их личным имуществом». Она указала мне на картонную коробку: «Пододвинь мне ее, пожалуйста». Я так и сделал, и она вытащила из нее конверт блекло-синего цвета. «Это от моего дяди Антонио. Он послал его с фронта под Харамой 21 марта 1937 года». – «В день, когда начинается весна», – сказал я так же глупо, как и раньше.
Тереза вынула единственный листок бумаги, который был в конверте. «Ты прав. Он написал его в тот самый день, когда начиналась весна». Она повязала на голове черную ленту, чтобы волосы не спадали ей на глаза, и начала читать. Почерк у ее дяди – я сейчас вижу его: этот листок бумаги лежит на моем письменном столе в Стоунхэме – был очень мелким. Тереза читала, прищурив глаза:
Брат Марселино, я получил твое письмо в день святого Иосифа. Я пока пребываю здесь в добром здравии, слава Богу.
Ах брат, я уж было стал думать, не забыл ли ты меня в последнее время, или же ты так напуган этой войной.
Война в наших краях в сравнении с той, на которой я сейчас, была просто ерундой, здесь люди просто синие, как мертвецы, ходят; здесь, чтобы отбить у этих красных хоть одну траншею, надо их просто вырезать, и коли ты спросишь кого-нибудь, тебе скажут, что это за гора такая; гора, где мы теперь находимся, зовется Оливар, и здесь эти красные снабжены танками и всем таким; не знаю, знаешь ли ты, что у них за танки, как-то тут они стали нас атаковать, намереваясь продвинуться вперед со своими танками и всем таким, и мы у них захватили четыре, один еще даже послужить может, а три других мы подожгли бутылками с керосином и ручными бомбами, но эти русские танки огромные, у них пушка и два пулемета, а внутри каждого помещаются четыре человека, и эти танки могут даже в гору влезть по очень крутым склонам и стреляют очень бегло.