Здороваясь, мы поцеловались. «На сегодня у тебя нет никаких обязанностей. Мужчины уехали в Мадрид, а Женевьева в По», – сообщила она мне. «Я ничего не знал», – сказал я. «Нет? А ведь твой отец тоже поехал. Они все заняты подготовкой к открытию спортивного поля и памятника». – «В последнее время я не слишком много разговариваю с родителями», – признался я. Тереза состроила гримасу: «Значит, ты как я. Я с Женевьевой тоже очень мало разговариваю». – «Но Мартин не сказал, мне, что собирается уехать». – «Думаю, отец пригласил его в самый последний момент. Видимо, поэтому он тебя и не предупредил. – Тереза рассмеялась. – Ты хоть понимаешь, Давид? Как глупо. После того как мы не виделись столько дней, мы тратим время на разговоры о людях, которые этого не стоят».
На террасе было полно отдыхающих, и Тереза предпочла пойти в сад. Идя рядом с ней, я остро ощущал преодолеваемое нами расстояние, любую неровность поверхности; когда мы подошли к каменной лестнице, что вела с террасы в сад, ее ступеньки показались, мне высокими как никогда. В какой-то момент при спуске я протянул Терезе руку; но она отвергла мою помощь и продолжала путь самостоятельно.
Тереза говорила о том, что сейчас читает. На тумбочке в ее комнате, сказала она, лежит целая стопка книг, но с тех пор, как ей в руки попали романы Германа Гессе, она не может читать ничего другого. «Почему так далеко от меня все, что мне нужно для счастья? – процитировала она. – Спокойно, Давид, – продолжила Тереза. – Не делай такого лица. Это всего лишь фраза, которую я прочла у Гессе». – «А какое я сделал лицо?» – «Лицо преподавателя, вот-вот готового потерять терпение». – «Ну что ты, ради бога!» – возразил я. «Вот ты уже и сердишься на меня, Давид, – сказала она. – Ты все время сердишься». – «Тереза, это неправда». – «Нет, правда. В тот день, когда ты приходил сюда, ты тоже рассердился. Только потому, что я показала тебе тетрадь твоего отца». Я жестом попросил ее замолчать, но она продолжала: «Я знаю, что поступила плохо. Но мне надо было отомстить. Я была просто обязана ответить тебе на зло, которое ты мне причинил. В противном случае ты бы потерял ко мне всякое уважение. Я сделала это, чтобы завоевать твое уважение». Она говорила торопливо, не давая себе возможности перевести дыхание. «Пожалуйста, успокойся». – «Не будем ссориться, Давид», – сказала она. Уже шепотом.
В саду были круглые клумбы с красными цветами, изгороди, увитые розами, магнолии, которые рядом с высокими буками леса казались изнеженными, хрупкими. Кроме того, на другом конце сада была еще одна площадка, гораздо меньше, чем верхняя, на которой стояли три деревянные скамейки. Мы с Терезой уселись на средней из них. Перед нами простиралась долина Обабы и горы, отделявшие нас от Франции.
«Моя хромота очень заметна, правда?» – сказала она. «Мне так не кажется», – ответил я. «Ты помнишь, Давид? В детстве вы, мальчишки, играли здесь в футбол, и когда мяч скатывался по склону, я бегала за ним». Два воробья уселись на ограде перед нами. «Они прилетают за крошками, – объяснила Тереза. – Кухарка собирает для них кусочки хлеба, которые остаются на столах. У дверей кухни поджидает целая стая». Словно подтверждая ее слова, обе птички полетели по направлению к гостинице, едва Тереза закончила свою фразу. «Не беспокойся, – сказал я. – Через месяц, когда ты поправишься, мы сыграем здесь в футбол, и если у нас укатится мяч, мы отправим тебя на поиски». Тереза вытянула ноги: «Видишь? Правая как будто обструганная. Я бы сказала, она на целый сантиметр тоньше». У нее были красивые стройные ноги; но казалось, они принадлежат разным людям. Она придвинулась ко мне и положила голову мне на плечо. «Мне нанесен очень тяжелый удар, Давид», – сказала она тихо.
Какое-то время мы неподвижно сидели в этой позе. «Я знаю, Тереза. Но это пройдет. Мужайся», – наконец сказал я ей. В определенных обстоятельствах было лучше и честнее прибегнуть к штампам. «Самое любопытное, что я не отдавала себе отчета в своем несчастье», – сказала она. Тереза встала со скамейки и подошла к ограде смотровой площадки, которая тоже была деревянной, как и скамейки. Она стояла, опираясь о перила ограды, на фоне долины Обабы и французских гор, и выглядела как человек, позирующий для фотографии. «Но ты же знаешь, всегда найдется добрая душа, которая опустит тебя на землю. Лучше и не скажешь!» Она рассмеялась, словно двоякий смысл высказывания оказался для нее полной неожиданностью. «Поэтому ты сердишься на Мартина?» – спросил я. «Я не сержусь на Мартина. Он всего лишь грубый мальчишка. Un garçon grossier, как назвала бы его Женевьева, если бы могла смотреть на него трезво». И тогда мне вдруг пришло в голову, не я ли подтолкнул ее к тому, чтобы осознать свое несчастье; но она назвала супругу некоего лейтенанта Амиани. «Ты же знаешь, о ком я говорю. Она недавно была с вами на террасе кафе». – «Синьора Соня?» Тереза кивнула. Она стояла напротив меня, отведя руки за спину, ухватившись за ограду. «Она по-своему неплохая женщина. Правда, слегка занудная». Она оторвалась от ограды и подошла ко второй из деревянных скамеек. Солнце осветило ее целиком. «Мне скучно было в моей комнате и пришло в голову спуститься выпить чаю на террасе. Там была эта сеньора. Она подбежала ко мне и сказала: «Poverina mia, Teresa». При этом она сделала такое лицо, и у нее это получилось так от души, что я разом поняла, что со мной случилось. До того момента я, как дура, верила словам утешения Хосебы и всех остальных. Истина выбрала эту женщину, чтобы заявить о себе».