Однажды, когда прошлое все больше стало заполнять его душу, он понял, что, возможно, какая-то доля правды была в том, что сказал ему доктор Коржан. Подчас, когда он был один в своей комнате, он внезапно начинал испытывать огромную тоску и его глаза наполнялись слезами. Во время одной задушевной беседы он признался Бернардино: «Когда в Америке я сел на корабль, направляясь в Обабу, я думал, что оставляю чужбину и возвращаюсь домой. А теперь я совсем не уверен в этом. Иногда я говорю себе, не наоборот ли все. Возможно, Америка – моя родная страна, а теперь я живу на чужбине». Для человека, который, как он, вернулся в свой родной городок незадолго до своего шестидесятилетия, такое признание было очень грустным.
Однажды летним вечером он услышал пение жаб. Он сидел на смотровой площадке отеля, выкуривая последнюю за день сигару, когда у него возникло впечатление, что он может понять, что они говорят, словно он находился в fantasy-theatre Ванкувера, а не у подножия гор Обабы. Виннипег, говорили жабы. Вин-ни-пег-вин-ни-пег-вин-ни-пег. С наступлением ночи когда на небе зажглось больше звезд, южный ветер стал мягче, а близлежащие леса – темнее, дон Педро понял: далекие названия и связанные с ними воспоминания поступают с ним так же, как янтарь с пчелкой. Если он не будет с ними бороться, они в конце концов задушат его.
Жабы в лесах Обабы продолжали петь, как никогда нежно выводя: Вин-ни-пег-вин-ни-пег-вин-ни-пег. Будто колокольчики, но только очень грустные. Нет, больше он не даст им повода. Он никогда больше не заговорит о своей жизни в Канаде.
Завсегдатаи субботних вечеринок заметили, что дон Педро теперь говорит на другие темы, но отнесли эти перемены за счет изменения политической ситуации, которая в том 1936 году после выборов была неважной и с каждым разом становилась все хуже и хуже. В разговорах на террасе теперь вместо далеких неизвестных американских названий звучали имена тогдашних политиков: Алькала Самора, Прието, Маура, Агирре, Асанья, Ларго Кабальеро. Когда однажды на закате жаркого дня середины июля жабы принялись петь, дон Педро уселся со своей сигарой на скамейку смотровой площадки и опасливо прислушался. Что же такое они говорят после долгого времени, прошедшего без воспоминаний? Вин-ни-пег! Вин-ни-пег! Вин-ни-пег! – упрямо ответили ему жабы. Дону Педро это пение показалось тягостным, как никогда, и, одолеваемый мрачными мыслями, он удалился в свою комнату в отеле.
Несколько дней спустя – 18 июля – весы в ванной комнате показали 117,2, самый низкий вес за долгое время, и, записывая число на стене, он подумал, что в следующую субботу он снова отпустит одну из своих шуточек. Усядется перед своими друзьями на террасе и скажет им: «117,2! Я потерял три килограмма! Если дело так пойдет и дальше, мне придется шить новую одежду». Он уже принял решение, когда с террасы до него долетели крики, заставившие его выглянуть в окно. Это был дон Мигель, один из учителей. Он приехал в гостиницу на велосипеде и казался очень бледным. «Дон Педро, армия восстала!» – крикнул он. Тот вначале не понял истинного значения этих слов. «В Испании война, дон Педро!» – снова закричал дон Мигель. «Ну, что же теперь поделаешь!» – воскликнул дон Педро. Он был в полной растерянности. «Нам надо как можно скорее уезжать. Мы, республиканцы, в опасности». – «И здесь тоже, дон Мигель?» Учитель показал на холм в глубине долины. «Мятежники вон там. Целый батальон направляется сюда из Наварры».
На протяжении своей жизни дон Педро не раз оказывался в сложных ситуациях. Однажды, направляясь в Принс-Руперт с одним своим товарищем из Астурии, он чуть не замерз, попав в снежную бурю, и он никогда не забудет то счастливое мгновение, когда они разглядели в снегу какую-то хижину, и то, что они обнаружили, войдя в нее: множество мужчин сидели вокруг печки и внимательно слушали старика, который читал им Библию. Но в тот день 18 июля 1936 года, после того как учитель со своим велосипедом исчез из виду, им овладел неведомый ему доселе страх. В снежных степях неподалеку от Принс-Руперта у него в голове был образ хижины, теплого убежища, полного друзей, – именно то, что он в конце концов и обнаружил, – и этот образ соответствовал целому миру или, если быть точнее, всему хорошему в мире. Напротив, те образы, которые теперь приходили ему в голову, были порождением страха, и особенно один из них: воспоминание о банкете, который устроили в отеле, когда республиканцы победили на выборах: банкете, организованном и оплаченном им, как поспешил напомнить ему внутренний голос. Этот банальный факт со всей определенностью соотносил его с одной из сторон.